Новая Москва

​Дом второй. Лада Григорьевна

​Дом второй. Лада Григорьевна

Бывает, просыпаешься утром, выходишь из дома и вдруг узнаешь запах. И события, которые происходили с тобой годы назад, будто бы становятся ближе, чем настоящее. А потом вдруг, ожидая зеленого светофора, замечаешь в потоке людей женщину. «Я ее знаю. Точно. Кто же? Она, она… Да, хозяйка моего второго московского дома». Жаль, не успела догнать.

Вот так сегодня я вспомнила этот свой второй московский дом. Про первый ничего не скажу. Наверно, потому что о нем и вспомнить нечего.

Вы только вслушайтесь в поэтику этого имени — Лада Григорьевна. Именно так звали хозяйку моего второго московского дома на Фрунзенской набережной, где прямо от подъезда взгляд растекался над Москвой-рекой и доплывал до извилистых крон Парка культуры, утыкаясь, словно в еще одну оправу очков, в два моста: Крымский — слева и фантасмагорический (единственно верное слово!) пешеходный — справа. Я прожила там месяц с лишним. Ноябрь и половину декабря. Говорят, нельзя жить с хозяевами. Ни в коем случае не следует. Но еще, например, говорят, что без высшего образования не берут на работу или что дружбы между мужчиной и женщиной не бывает. Так что я смело поехала смотреть комнату в квартире на Фрунзенской набережной. В этот же день я, кстати, уже почти согласилась на другую комнату, в спальном районе. Но от пальто при прощании с хозяевами на Фрунзенской оторвалась пуговица, а в голове было темно и неясно от ожидания встречи с будущими соседями, что стало достаточным знаком: туда мне не нужно.

Я пришла смотреть комнату, кажется, в 10 вечера. Пешком с работы шагала через Крымский мост. Цветы на подоконниках парадной (какие тут подъезды, в этих высоченных домах на набережной!), четвертый этаж, звонок — и Лада Григорьевна в дверях, а за ее плечом прячется черноволосый кудрявый мальчик лет восьми, сын, Сеня. Узкий и длинный, заставленный шкафами коридор, вещи на вешалках, двери слева, а за ними комнаты-сундуки, переполненные старинной мебелью, картинами на стенах, книгами… Маленькая кухня с широким подоконником, живописно заваленным комнатными растениями, разноцветными тыквами и корзинами с фруктами и травами, стена над столом, завешанная сувенирами, фотографиями в рамках, иконками… (Гляди да разглядывай!) И Лада Григорьевна, женщина с мягкими чертами лица, спрашивает: «Настя, сырники будете? Ну, давайте, вы же с работы! И варенье вот пяти видов — вам какое? Вы простите, у нас тут все завалено: я комнату освобождала! И с дачи все вывозила. Не знаю, где это хранить. Ведь мамы же моей еще вещи… Мы никогда раньше комнаты здесь не сдавали, но теперь вот пришлось: нужно как-то жить… Хорошо, если вы согласитесь…»

Конечно, я согласилась. Мгновенно согласилась и безо всяких сомнений. Ходить пешком на работу через мост, бегать в парке, гулять по набережной, и какая разница, что в комнате лишняя мебель и что в ванной облупленная стена вместо плитки: все равно тут уютно и ощущается чей-то дом. Нет, даже так — Дом, и жизнь, и маленький Сеня… А в гости мне приглашать особенно некого, поэтому нет ничего страшного в том, что в доме хозяева. У меня нет тут никого — в этом городе.

С Сеней мы, к сожалению, так и не подружились близко, потому что почти не встречались: я вставала в 10, когда они с Ладой Григорьевной уже уходили в школу, а возвращалась зачастую, когда они уже спали. Иногда я находила на своем столе записки: «Настя! Ешь грибной суп! Не стесняйся — его много! Нам с Сеней столько все равно не съесть:) Л.В.». Когда мы с Ладой Григорьевной виделись, она рассказывала мне о своей жизни, давала книжки по краеведению Москвы, ни одну из которых я так и не прочла, еще доставала из шкафов кофточки — винтажные, оставшиеся с молодости. Я брала.

Лада Григорьевна легко и спокойно говорила о том, что вообще-то она несчастливая. Что у нее это наследственное: и маме, и бабушке тоже не слишком везло в жизни. Лада Григорьевна дважды была замужем, но в прошлом — теперь она одна воспитывала Сеню. Сеня часто болел, поэтому работу в картинной галерее пришлось бросить.

Еще Лада Григорьевна много читала, лежа поздними вечерами в своей комнате за приоткрытой дверью, а по кухонному радио тихо передавали классику, пока я на цыпочках преодолевала длинный коридор. На ужины и завтраки, как я ни отказывалась, мне перепадали то пирожки, то варенье из айвы, а то и тушеный кролик. А однажды, шагая поздно вечером с работы, я купила Ладе Григорьевне букет желтых тюльпанов, потому что очень хотела сказать спасибо — и даже еще сильнее хотела, чтоб эта чуткая и щедрая женщина улыбалась.

Через неделю после тюльпанов я довольно внезапно съехала (правда, найдя себе достойную замену). Съехала, потому что соскучилась по громким шагам и ровесникам, потому что пора было дальше искать себе дом, заплетать знакомства, изучать новые гибкие переулки по ночам, когда не спится. Ведь так радостно натянуть свитер, замотаться шарфом и сбежать с лестницы, чтобы слушать спящий и от того более вдумчивый город.

Вспомнила еще вот что. Приехал из Петербурга Д.И мы в той парадной на набережной среди ночи с петербургским Д. и московским К. пили пиво, потому что вина ночью не купить. Я читала ребятам распечатанные на офисных листочках стихи, они дымили сигаретками, тогда придумывались смешные каламбуры и было легко, тепло, восторженно. А за дверью в 20 шагах неявно, но несомненно текла незамерзшая Москва-река.