Лубянка, Китай-город и Чистые пруды

Старожил дома «Россия»: «Сейчас контингент такой, что совершенно непонятно, зачем они ехали в этот дом»

Старожил дома «Россия»: «Сейчас контингент такой, что совершенно непонятно, зачем они ехали в этот дом»
Анастасия Парнева

Ирина Борисовна Кагнер — самый старый житель дома страхового общества «Россия». В знаменитом доме на Сретенском бульваре страсти кипели и в советскую эпоху, когда одних арестовывали, других «уплотняли», и в 90-е годы, когда квартиры активно расселяли. В свои 112 лет дом продолжает жить насыщенной жизнью. Ирина Борисовна ему под стать. Она хранит в памяти многих людей, живших здесь: академики, знаменитости, дворники, НКВДшники, воры — со всеми под одной крышей. В свои 76 она председатель общества репрессированных «Московский Мемориал», активный пользователь фейсбука и общественный советник главы управы.

Про дом

Я живу здесь, страшно сказать, с 38-го года. Родилась я в Москве, мы с семьей жили на Арбате, на Молчановке. А в этом доме жили мои бабушка с дедушкой — я вынужденно переехала к ним, когда арестовали моего отца. Они меня забрали к себе, а мама осталась на Молчановке. Я была очень маленькой и часто оставалась одна, лазила везде, знаю все уголки этого дома — и чердак, и подвал. Но это всё уже после войны, а война нас застала в Измайлово. Сейчас это не самый отдаленный район Москвы, а тогда у нас там была дача, причём, в начале парка. Но самое яркое впечатление у меня о начале войны, как меня понесли в подвал. Там было бомбоубежище, а до этого — общежитие дворников. И вдруг меня понесли в этот подвал, куда мне всегда даже подход был воспрещен. Я была в таком восторге. А на Сретенский бульвар всё-таки упала бомба, но дом не пострадал, только стекла выбило. Потом мы уехали и вернулись уже в марте 43-го, а наши соседи еще раньше. Некоторые вообще никуда не уезжали. Так что дом пустой не стоял. День победы я встречала на Сретенском бульваре. Играл оркестр, было очень много народу и очень много инвалидов, которые потом в одночасье все пропали. Мы тогда не понимали куда.

Про двор

У нас был очень неплохой дворик, нам ставили детский столик и песочницу. Мы играли там в волейбол, в лапту — прямо между воротами, машин же не было. Компании у нас делились на тех, кто на черном дворе играл, и кто на парадном. На черном в основном играли те, у кого парадный выход был на улицу. У нас был очень строгий старший дворник Бончан. Он был дворником ещё при царском режиме и гонял нас, конечно. Например, мы жутко боялись, когда мячик залетал на газон. Газоны не были ограждены, лежал обычный бордюрный камень, но мы за ним туда не лезли, а искали палку, чтобы его поскорей достать. Жили дворники, кстати, в жутких условиях, в подвале, отгороженные друг от друга занавесками. В доме идет сначала цокольный этаж, а ниже подвал — 7 метров под землей. И вот дворники жили там, в глубине. До 57-го года, пока не вышло постановление о расселении подвалов. Но многие не захотели ехать в новые районы и просили комнату в этом доме. Ещё мама мне говорила, что до войны подъезд у нас закрывался в час ночи. У меня была школьная подружка, у неё дедушка был вахтером в нашем подъезде, он и закрывал.

Про район

Пруд на Чистопрудном бульваре сейчас наполовину застроен, а раньше там была только маленькая раздевалка, где мы переодевались и шли на каток. Летом школьниками на лодках катались. Сретенский бульвар тоже изменился. Его выровняли. Он был очень высокий, а на стороне, что ближе к нашему дому, была довольно крутая горка. Здесь и на лыжах катались, и на санках.
В сторону Лубянки мы не ходили, потому что нас однажды там шуганули от главного здания КГБ. Десятилетних девочек. Подошли к нам и спросили: «Что вы здесь делаете? Почему вы сюда пришли?» Нельзя было даже пройти мимо. А мы еще даже толком не знали, что это за здание, нас только стали выпускать за пределы двора и мы решили прогуляться. Мне до сих пор немного странно, когда я там прохожу, что это возможно. Такой же, кстати, режимный район был на Арбате. Там, например, нельзя было назначить свидание. Если стоял там больше пяти минут, к тебе возникали вопросы.
Здесь было очень много магазинов, куда люди специально приезжали со всего города. «Грибы-ягоды», например. Там продавались соленья и сухофрукты, сейчас там стоянка машин. В магазине «Лесная быль» было всякое экзотическое мясо. Но это уже в 70-е. А хлеба я до сих пор не могу нигде лучше найти, чем в Филипповской булочной. У них там была своя пекарня. И вскоре после войны, как только стали продавать свободно, там был огромный выбор хлеба и очень свежего.

Про соседей

Сейчас коммунальные квартиры — это что-то страшное. Я сама продолжаю жить в коммуналке, так как не могу из этого дома уехать. А тогда было иначе. Не могу сказать, что жили душа в душу, но когда у кого-то что-то случалось, то было человеческое участие. После войны у меня почти сразу умерла бабушка, а мама весь день была на работе, возвращались в 9–10 часов. Мне и шести не было, и я считаю, что вообще выжила благодаря коммунальной квартире. Потому что соседи посматривали, когда и куда я ухожу, еду помогали разогреть.
В нашей квартире публика была разная. Жила интеллигентная пара с двумя сыновьями — один артист, другой редактор издания Академии наук. В другой комнате работник почтамта. Ещё был профессиональный вор. Все знали об этом. В квартире не было более вежливого человека, чем этот Ваня. Он был небольшого роста и довольно красивый, а к нему приходили такие парни, с такими мордами, жуткими просто. Идешь по коридору, он с тобой здоровается очень вежливо, но всё равно становится жутко. Но, что удивительно, в его компании оказывались ребята и из очень хороших семей. Ваня специализировался на домашних кражах. Время было сложное, сталинское, и я думаю, что он доносчиком был, поэтому всегда счастливо отделывался. Он ни разу не сел. Все ребята вокруг него сели, а он всегда выходил сухим из воды. Хотя про него все всё знали.
Соседи по дому тоже были очень разные. Оставались дореволюционные крупные чиновники, потом их уплотнили. Так они и жили. И рабочие, и интеллигенция. К интеллигенции прислушивались, присматривались. Учились жизни, вкусу. Матери некоторых сверстников ходили к ним в квартиры убираться. Дети видели, как те живут, и, когда выросли, по ним нельзя было сказать, что они не получили понятий о культуре. Я жила в квартире с одной из них. Я знала эту Люсю, совершенно безпризорная девочка была. Окончила школу, работала в отделе кадров, не бог весть какое образования получила. Но вот то, к чему она присматривалась в этих семьях, у нее отложилось.
У моей приятельницы в квартире жил поэт-песенник Марк Лесянский. Я немножко помню знаменитого футбольного комментатора Вадима Синявского. Он жил в соседнем подъезде — собственно, сейчас там живет Григорович, уже давно, с 70-х годов. Ещё было две квартиры подаренных. В одной жил Авербах — офтальмолог, который лечил Ленина. В другой жил крупный кардиолог Венгров. Я у его дочери даже видела дарственную на эту квартиру. Но это не помешало сделать из их квартиры коммуналку, где они с трудом добились маленькой комнаты.
Многих из нашего подъезда арестовали. 18 человек из этого дома расстреляны по спискам. Помню, как забрали одного военного, у него было трое детей. Дворников приглашали понятыми. Они ему очень сочувствовали. Очевидно, после войны люди уже не очень верили в этот режим, в отличие от 37-го года, когда от семей арестованных все сразу отстранялись. Помимо интеллигенции жило много НКВДэшников, так как они тут недалеко. Арестовывали и тех, и других. И лежат сейчас расстрелянные все вместе.
В общем, жили тесно, и во всех окнах горел свет. Сейчас на дом посмотришь — он вечером темный. Когда у людей по 8 комнат, свет горит в одной из них. А когда по несколько человек в одной комнате, свет всегда кому-нибудь да нужен. Поэтому во дворе даже без освещения было светло.

Про учёбу

Я ходила в 275 школу в Милютинском переулке. Сейчас это Пушкинский лицей. Это был такой польский уголок. Центрально здание — бывший Польский костел, разрушенный во время войны. Помню, как мы ходили на эти развалины и разглядывали красивые осколки скульптур. Но стены остались, и там внутри сделали институт Гипроуглемаш. Сзади тоже оставались помещения. Видимо, это была школа при костеле. Там жили учителя. Они продолжали там жить и при нас. Учителя были ещё дореволюционной закалки. Я очень хорошо помню свою первую учительницу. Жили все тяжело, но к 8 марта мы постарались сделать ей подарок — купили коробку конфет и какую-то фигурку. И вот наша Вера Владиславовна фигурку поставила в учительской, а конфеты разделила — заставила всех закрыть глаза и вложила нам в рот. В такой момент, когда дети полуголодные, эти мелочи очень запоминаются. Она установила очень жесткие правила. В конце войны все жили по разному, из Германии стали уже приезжать достаточно обогатившиеся сограждане. Так вот, если она видела, что ученик какие-то необыкновенные бутерброды приносит, она тут же говорил родителям: «Дома можете кормить как угодно, но не здесь. В классе есть дети, которые ходят голодные». Одноклассники были разные — и те, которые жили в подвалах, и, в то же время, дети академиков.
После школы я училась в строительном институте. Первый раз, когда мне пришлось куда-то ездить отсюда. Правда, недалеко, поэтому однокурсники частенько ко мне приходили. А к экзаменам готовились в читальне Турнегевской библиотеки — двухэтажном старинном особнячке, который снесли, когда строили проспект Сахарова.

Про 90-е и новых соседей

В 90-е годы просто зверски расселили коммунальные квартиры. Тут погибло 15 человек, я вам гарантирую. Люди до своих новых квартир не доехали. Плюс через некоторое время я стала видеть бывших соседей, которые стали тут слоняться. Один немножко старше меня, в детстве во дворе вместе гуляли. Знаю, что он разошелся с женой, жил здесь один, был доцентом в Бауманском институте. Его тоже якобы расселили, и он фактически стал бомжом. Сейчас только три-четыре квартиры, где остались старые жильцы. Мне тоже предлагали расселиться. Я отказалась. В 90-е годы приватизации ещё не было, создавались комитеты самоуправления. Меня затащили в этот комитет. И, наслушавшись этих историй, я решила, что самое безопасное для меня — остаться. К тому же, я действительно очень привязана к этому дому. В других квартирах мне всё мешает, всё давит.
Сейчас у нас контингент такой, что совершенно непонятно, зачем они ехали в этот дом. Люди въезжают в квартиру с такими потолками, а им лепка никакая не нужна, они делают подвесной потолок с фонариками. Танцзал.

Сейчас мне восстанавливали камин. Есть такая единственная в Москве женщина-трубочист. О ней телевидение делало фильм и для съемки нужен был камин. Ей посоветовали мой. Она была в восторге, что это оказался настоящий камин, а не новодел.

Про современность

Мастерские на крыше раньше давались только именитым художникам, сейчас там в основном их наследники. Касательно любых перестроек в доме, всегда существовали ограничения, так как это памятник архитектуры федерального значения. Но в 90-е на это никто не обращал внимания. Сейчас у нас должен быть капремонт и наш архитектор пошел посмотреть, как там у них. И пришел в ужас от того, что там натворили.
С этим капремонтом вообще большие проблемы. Фигуры еле держатся, могут упасть. Там на верхней части фасада, по карнизу, есть кольца, так они просто падают. Несколько уже свалилось, хорошо что не на кого-то. Сами понимаете — дому 110 лет. Тем не менее, ремонт нам никто делать не хотел. Повезло — были выборы мэра. Мне пришло письмо, которое он рассылал всем пенсионерам, где говорилось, сколько они вложили труда в Москву и т.д. Я так разозлилась на это письмо и тут же ему написала:"Спасибо за хорошие слова, но о каком комфортном городе может идти речь, когда мы видим, что все, что мы создавали, разрушается на наших глазах». После этого к нам прибежала мосжилинспекия. И установила кучу всяких нарушений. Раньше она их не видела. После этого еще была куча писем, не знаю, что стало последней каплей к принятию решения о капремонте. Но теперь меня очень волнует, как они сделают. Проекта толком ещё нет. А завтра я еду к следователю. У нас уголовное дело по ремонту дворовой территории. Город, ГУИС, сделали одну петлю на воротах, а списали как на шеститонные ворота целиком. И если б они хотя бы сделали хорошо, я и не вникала бы в это. Но они схалтурили и не привели в порядок газоны. А поскольку я очень долго добивалась, чтобы они вообще хоть что-то сделали, я просто написала, что прошу меня ознакомить с материалами. Тогда мне ГУИС выдал смету и началось разбирательство. А ворота Отто фон Дессина, между тем, продолжают разрушаться, а ведь они в списке известных решеток города Москвы.

Некоторое время у меня складывалось впечатление, что мне, вообще, одной всё это надо. Но сейчас я поучаствовала в краудсорсинге в интернете, на портале о городских проблемах, и поняла, что есть еще люди неравнодушные к своему району. У нас даже образовалась группа на Фейсбуке.
Столько, сколько я живу, здесь никто не живет. К тому же мне приходится быть в курсе, ведь я ещё и председатель общества репрессированых с момента создания района. Это вот девятый глава управы на моей бытности. Я думаю, что я и до десятого доживу.