Новослободская и Менделеевская

Из слова выкинули «у»: первая неделя без мата

Прошла неделя с того момента, как вступили в силу поправки к закону «О государственном языке Российской Федерации». Коснулся обновлённый закон в том числе и книжных магазинов, и работающих с современными драматургами театров. Чем же обернулись первые дни официальной борьбы за чистоту русского языка, и как это отразилось на «реализаторах» современного искусства?


Фото: сайт РГГУ

Среди крупных магазинов, представляющих для продажи не только печатную продукцию, но и кино/музыку/игры, предписанная московскими депутатами практика уже несколько знакома. Так, в «Республике» рядом с Маяковкой уже почти год в ходу оранжевые стикеры «18+», явственно намекающие на «взрослое» содержание – однако перспектива заворачивать в полиэтилен каждую вторую книгу на полке вызывает по крайней мере удивление.

— Я просто не вижу в этом смысла, — разводит руками Николай, один из менеджеров «Республики». – Человек приходит в магазин, он покупает книгу – и, естественно, он должен иметь право взять книгу в руки, открыть её, оценить её. Банально пощупать. И даже если опустить простые тактильные ощущения – нам ведь придётся так упаковать и обклеить стикерами полмагазина. Да, есть определённый перечень изданий, которые мы обязаны упаковывать подобным образом, но теперь, под влиянием нового законодательства, он наверняка вырастет. Как быть с «Альтернативой» – я совсем не представляю, там ведь через страницу может быть и матерщина, и насилие. Берроуз, Паланик – с ними что делать? Ведь в них нецензурщина и всё сопутствующее – часть стиля, часть культуры.

Такая точка зрения вполне себе понятна: современная литература отличается достаточно жёсткими мотивами, описывает жизнь подчас с самой отвратительной её стороны. Однако не стоит забывать и о том, что под влияние обновлённого закона подпадают так же и общепризнанные российские и зарубежные произведения, которые включены в составы школьных и университетских программ. Елена Золотухина, директор Книжной лавки РГГУ «У Кентавра», удивляется тому, какие последствия может повлечь за собой поспешное введение подобных поправок:

— Я не упоминаю даже Ерофеева, но ведь и у Пушкина проскакивали резкие словечки. Так что же, его теперь тоже всего упаковать? И даже если опустить это – как быть со справочной литературой? У нас в продаже, например, есть дореволюционная редакция словаря Даля – там под то самое ныне запрещённое слово, обозначающее женщину лёгкого поведения, отведена целая статья. Кроме того, если так подумать – есть ведь в продаже книги на других языках, что делать с ними? Получается, что магазину, чтобы исполнить все предписания нового закона, нужно нанимать двойной штат: одни будут вычитывать книги, другие – упаковывать те, которые содержат «плохие» слова. Так, получается, что половину наших отделов можно завернуть в полиэтилен – от греха подальше.

Действительно, если говорить относительно литературы, то зарубежная проза на языке оригинала в этом законе не оговорена и словно бы проваливается в огромную смысловую дыру. Для русскоязычного творчества оговорена специальная независимая экспертная комиссия, которая якобы должна будет индивидуально решать каждую спорную ситуацию. Что, однако, случится с иностранными текстами, будут ли и они подвергнуты немилосердному обёртыванию в полиэтилен и наклейки – об этом пока не сказано ни слова.

Фото: ryzha

С литературой, кстати, всё ещё более-менее прозрачно. Однако театральные подмостки в упаковку с предупреждениями не завернёшь, и на этот счёт закон непреклонен: ненормативная лексика в любом её проявлении из театральных постановок убирается. Такое решение не менее однозначно разделило всех заинтересованных на «за» и «против» — равнодушных нет. Арт-директор Центра им. Вс. Мейерхольда Елена Ковальская объясняет, чем это может грозить искусству в будущем:

— Закон о мате – проявление цензуры, которая запрещена Конституцией РФ. Вероятно, как и многие другие, этот закон будет действовать избирательно – применительно к тем, кто особенно раздражает власть. Но у нас много и других законов появилось. Все вместе они – закон об оскорблении чувств верующих, о пропаганде гомосексуализма, о мате, идеология Минкульта – приведут нас туда, где мы уже были: в страну, где культура разделена на официальную и неофициальную, андеграундную. С поправкой: в той стране была социальная справедливость и цензура, а в этой новой России – только цензура. Образно говоря, запрещено говорить о той части действительности, о которой говорить можно только матом.
Я работаю в государственном учреждении. Наш худрук Виктор Рыжаков заменил мат в пьесе Вырыпаева «Пьяные», это спектакль совместно ЦИМа и МХТ. Он сделал это по просьбе Олега Табакова. И о том же попросил режиссеров, которые работают в ЦИМе. Уверена, и тому и другому тяжело далась эта просьба.

К слову, в ЦИМе всегда очень серьёзно относились к тому, как неподготовленный зритель может отреагировать на словесные резкости. «Прежде мы предупреждали зрителя о том, что в спектакле есть ненормативная лексика – помечая афишу ограничением возраста, сообщали о мате при покупке билетов,предупреждалиперед началом спектакля, давали время выйти из зала тем, кто мата на сцене не принимает, — поясняет Елена Георгиевна. — И всё равно, находились, да и до сих пор находятся люди, которые игнорируют наши предупреждения, а в середине вылетают из зала, возмущаясь и топая ногами». Виной такому поведению критик видит своеобразную подмену понятий:

— Как пуристы оказываются на спектаклях с матом? Случайно. Люди редко всерьез интересуются, на что они идут. Для многих театр – просто социальный ритуал. Люди ходят в театр раз в год, чтобы почувствовать себя культурными, чтобы забыть о реальности. Чаще всего билеты покупают женщины – чтобы выгулять платье, побыть вместе с мужем в необыденной обстановке. Дома она видит его усталым и в обвислых трениках – а в театре он хорошо одет и им можно гордиться. Разумеется, человек, купивший билеты на первый попавшийся спектакль, чтобы хорошо провести вечер, а попавший на неприятную пьесу, которая требует обернуться к реальности лицом, чувствует себя обманутым. Выбор предполагает личную ответственность. Сегодня ты идешь в театр на первый попавшийся спектакль, завтра ты голосуешь за первого попавшегося кандидата в Думу – а потом он принимает законы, которые лишают тебя выбора.

Фото: сайт магазина «Республика»

Можно понять тех, кто выступает против принятых поправок – люди «от искусства» видят в ненормативной лексике не только набор ругательных частиц, но и средство выражения мысли, чувства, средство коммуникации автора с его читателем и зрителем. Можно понять тех, кто закон поддерживает – непечатная брань потому так и называется, что её не печатают, да и публичная ругань может наступить кому-нибудь на чувство прекрасного. И тех, кто любит русское крепкое словцо, именно завёрнутое, трёхэтажное, несущее в себе какую-то особенную, чисто национальную эстетику и от того красивое – тоже, на удивление, можно понять. Вот только тех, кто успел расписать и назначить штрафы, но список тех самых «запрещённых» слов привести так и не постарался, понять почему-то не получается никак.

Текст: Ксения Минина