Атлас
Войти  

Также по теме

Не учите меня жить

Российская школа на пороге грандиозных изменений: школам придется учиться зарабатывать, учителям — учить по новым стандартам, а родителям — тратить на школьников в разы больше, чем раньше. Судя по всему, бесплатному всеобщему универсальному образованию советского образца приходит конец. БГ собрал сторонников и противников школьной реформы и попытался понять, что нас ждет и действительно ли качественное среднее образование скоро будет доступно только тем, у кого есть деньги

  • 4861
Не учите меня жить Не учите меня жить
Не учите меня жить: Часть 2 Не учите меня жить: Часть 2
Не учите меня жить: Часть 3 Не учите меня жить: Часть 3

образование

Слева направо: Анна Наринская, Евгений Ямбург, Екатерина Мень, Михаил Шнейдер, Всеволод Луховицкий, Алексей Семенов

Анна Наринская, специальный корреспондент ИД «Коммерсантъ»: Мы собрались здесь, чтобы обсудить школьную реформу, которую все боятся и о которой так много говорят. Речь идет, во-первых, о новых стандартах средней и старшей школы и, во-вторых, о новой экономи­ческой жизни школ, которые, согласно федеральному закону №83, поделены на так называемые казенные, то есть те, которые должны существовать строго в рамках государственной сметы, бюджетные и «автономные» — те, которые должны выходить на рентабельность, а значит — зарабатывать. Есть опасение, что эти изменения приведут к фактическому введению имущественного ценза на образование, то есть на удобоваримом уровне позволить себе его смогут только те, у кого есть деньги. Хотелось бы понять, так ли это, — это раз. Два — что произойдет собственно с качеством образования? Мой личный опыт подсказывает, что до недавнего времени практически любой российский ребенок, устраивавшийся в западную школу, уж во всяком случае американскую, оказывался отличником. И это притом, что советское образование, казалось бы, уже умирало. Так вот, если это так работало — зачем вообще эта реформа понадобилась? Может, надо просто улучшить то, что было?

Михаил Шнейдер, директор московской гимназии №45, президент Ассоциации школ Международного бакалавриата стран СНГ: Затем, что наша старая шко­ла кончилась, а на дворе XXI век. Все страны через это прошли. Более того, сейчас нет ни одной страны, которая всерьез хвасталась бы своей системой образования. Ну разве что Финляндия. Но США, Великобритания, Франция — нет, им хвастаться нечем. Это совершенно нормально — время от времени проводить реформы. В Штатах для этого потребовалось увидеть, что Советы запустили спутник. В Великобритании реформы затронули 1990-е годы и, в общем, продолжаются по сей день. В самом стремлении к ре­форме ничего криминального нет.

Евгений Ямбург, директор московского центра образования №109, больше известного как «школа Ямбурга»: Прежде всего — это, по сути, не реформа образования, а реформа экономики образования. То есть попытка поднять уровень образования за счет рыночных механизмов — финансирования, стимулирования и т.д. Насчет советского образования — там было, разумеется, мощное математическое, естественное образование, но если брать идеологические предметы — вы же понимаете, что там было одно вранье. Это нельзя было не менять. И именно в 1990-е годы, которые называют лихими, произошел довольно мощный прорыв, потому что государство не очень интересовалось тем, что происходило в школах, — как раз тогда и появились разные инновационные учреждения, лицеи, гимназии, сильные авторские программы. Проблемы возникли позже, когда государство вер­нулось в школу и повело себя как слон в посудной лавке. Если смотреть в целом на наше образование — нам что нужно? Стране нужна интеллектуальная элита, мозги, это понятно. Мы пока держимся по части фундаментальных вещей, но наше образование — догматическое: на­ши дети не умеют принимать решения в нестандартных обстоятельствах. При этом помимо обучающей функции у образования есть и функция социальная. Даже плохая сельская школа, которая подбирает с улицы детей пьющих родителей, эту функцию выполняет. И учительнице, которая это делает, надо давать орден «За заслуги перед Отечеством». Но если ее оценивать по жестким стандартам, ее надо выгонять как неквалифицированного работника. Так вот — мы хотим обучать всех, то есть гарантированно направить в школы каждого, или мы хотим добиться высоких результатов обучения? Понимаете, это разные задачи. А дальше начинается лавирование. 

 На сегодня меня абсолютно устраивает только стандарт начальной школы.

Наринская: Хорошо, давайте кратко про стандарт начальной. Насколько я понимаю, он рассчитан на то, что у каждого ученика есть компьютер. Для выполнения этого стандарта в бюджете на каждую школу заложено 7 миллионов рублей в год. Вы мне скажите — это что, реально?

Алексей Семенов, ректор Московского института открытого образования: Перед выборами все реально! (Смеются.) Нет, эти деньги в образовании есть.

Екатерина Мень, издатель: Они есть и в здравоохранении, их там до черта. Проблема в том, что они не работают.

Наринская: У моих родителей дом в тверской деревне, близ города Калязина, я несколько раз была в местной школе — думаю, кстати, не самой плохой. Так вот, глядя на то, как эта школа выглядит, я не верю ни на секунду, что эти 7 миллионов туда дойдут. И я не верю, что там будет у каждого ученика компьютер. И что, они будут компьютер на пальцах изображать?

Семенов: Что значит — реально? Есть ли в стране деньги? Есть! Есть ли в стране нефть? Есть! Это реально или как? Вы говорите — зачем прописывать в стандарте вещи, которые, скорее всего, невозможны? Но ведь если их не прописать, их ни с кого не стребуешь! А сейчас директор может пойти к начальнику РОНО, начальник РОНО может прийти к депутату, депутат может пойти к губернатору — и это будет. А иначе этого не будет никогда.

Наринская: А если губернатор в ответ го­ворит — нет у нас денег, регион бедный, — это ведь означает, что дети просто не смогут по этому новому стандарту полноценно учиться?

Всеволод Луховицкий, учитель, член совета Межрегионального профсоюза работников образования «Учитель»: Мне коллеги из регионов такие истории часто рассказывают. Они идут к директору, директор говорит: извините, не дал муниципалитет. Муниципалитет говорит: денег нет. Федеральная власть сняла с себя ответственность, региональная власть за муниципальную школу тоже не отвечает. Единственный выход — идти в суд.

Наринская: Который у нас известно как работает.

Луховицкий: Нет — он, кстати, работает. У нас есть десятки примеров отсуженных денег. Но пока не пойдешь в суд — ниче­го не будет. Даже если по всем законам и нормативам учитель прав.

Ямбург: Да нет, понятно, что в разных регионах будет по-разному. В Татарстане вменяемый министр, там все очень хорошо, а, скажем, в одном маленьком городке мне завуч школы говорил: «Какая модернизация? Я мел учителю выдаю перед уроком, как патроны перед боем».

Наринская: Так объясните мне, идиотке: вот есть прекрасный стандарт начальной школы, там много всего замечательного прописано — компьютеры, психологическая подготовка ребенка, — а потом мы приходим в школу, где мел выдают по карточкам. И что?

Ямбург: И ничего. В этой школе стандарт работать просто не будет.

Семенов: Да мы же десятилетиями так жили! Должна быть лаборатория, а ее нет. Должны быть реактивы для уроков хи­мии — а их и в Москве не хватало. Должны платить зарплату учителю — а ее ме­сяцами не платят. В чем тут новость?

Ямбург: Не волнуйтесь так: считать, пи­сать и «жи-ши» ребенка научат в любой школе — со стандартом, без стандарта… Даже с одним мелом. Другому не научат, а этому — вполне. Но если стандарт ут­вержден, если он жив и побеждает в крупных городах, то потихоньку он спустится и на уровень небольших городов, и на уровень сельских школ.

Шнейдер: Мне кажется, что проблема не в политической воле. Не в го­сударстве, не в губернаторах. И не в но­вом стандарте. У меня вот к власти нет никаких вопросов, ни одного. Проблема в том, что общество от этого стандарта отстало лет на 25 и не хочет об этом себе сказать. Допустим, есть хороший губернатор, деньги на школы выделены, их не разворовали, директор школы не сидит, раскрыв клюв, и не ждет, что туда что-то упадет, а сам что-то делает — и детям повезло. Но в этой схеме совершенно отсутствует общество, которое на самом деле совершенно не хочет защищать свои права и заботиться о том, чтобы дети действительно получали то, что им положено. Сейчас у нас есть стандарт, по которому детям положен некоторый объем прав. Если его в реальности не дают, общество — то есть родители, муниципалитет, кто угодно — должно его требовать. Было бы наивно думать, что новый стандарт повсюду будет работать, но отщипнуть значительное количество своих прав по силам любой школе. Я в этом убежден.

Семенов: А сейчас — пока что — работает соцсоревнование между регионами. По­тому что губернаторы должны отчитываться. Конечно, врут, где-то на 30 процентов, где-то на 70, но это вранье на чем-то основывается. И я за последнее десятилетие наблюдал реальные сдвиги. Скажем, проект обучения детей-инвалидов. Он реализован во всех регионах страны. До этого был проект интернетизации школ: отчитывались, что реализовали в 97 процентах школ, реально — по крайней мере в 70. И то и другое делал Медведев.

Наринская: То есть вся эта важнейшая для страны схема завязана на модернизаторе Медведеве, которого сегодня уже почти нет, а завтра совсем нет?

Семенов: На вертикали власти.

Луховицкий: Я хотел бы заметить, что об­винять общество в пассивности — это не слишком честно. Вот, скажем, в Омской области с прошлого года проходят голодовки — учителей в том числе. Было собрано несколько сотен тысяч подписей граждан за отставку губернатора Полежаева. Однако он до сих пор сидит на своем месте. Сейчас и родительское движение достаточно активное, и движение за до­школьное бесплатное образование, и са­мые разные общественные движения. И — можете меня считать ретроградом и злодеем — лозунг и учителей, и родителей сейчас один: остановить эту реформу! Остановить 83-й закон! Остановить новую систему аттестации учителей! Остановить введенное недавно подушевое финансирование школ и новую систему оплаты. Хотя бы на 5–7 лет, чтобы понять, что происходит. 

 Ведь у нас каждое нововведение начи­нается с того, что мы говорим: у нас эксперимент!

Однако никакого анализа результатов эксперимента не предполагается.

Наринская: Да, именно так ЕГЭ и вводили. Сначала говорили, что это эксперимент — что в принципе предполагает последующую оценку его результатов. И все — буквально все! — были против, а сейчас это свершившийся факт.

Мень: Мне кажется, важнее всего нам поговорить про 83-й закон. Потому что не все понимают его реальную деструктивную силу. Он вводит понятие рентабельности, коммерциализации школы. По сути, он придуман, чтобы скинуть с плеч государства обязательства по исполнению ре­ализации прав школ и вообще всех бюджетных учреждений. То есть государство заменило гарантированную обязанность давать на всего лишь право давать. А по какому принципу — в том же 83-м законе прописать не удосужились. Понимайте и крутитесь как хотите.

Шнейдер: Нет, все не так.

 

образование

Михаил Шнейдер и Всеволод Луховицкий

Шнейдер: В законе во­обще нет слов «рентабельность» и «коммерциализация». Он просто описывает сделку между государством и школой. Школа должна предоставить некоторые услуги, выполнить работу и получить за это деньги. Школы разные. Вот, на­пример, у нас гимназия — соответствен­но, мы должны обеспечить общее образование, это одна услуга, плюс у нас есть дополнительное образование и группа продленного дня, это еще две услуги. У Евгения Александровича адаптивная модель, там много чего еще есть. Так вот, раньше вам деньги на это расписывали постатейно, а теперь дадут мешок денег на все сразу. И все! Так что это, вообще-то, очень хороший закон.

Семенов: В 83-м законе содержания вообще нет, оно там почти нулевое. Он вводит новую фразеологию, кото­рая и пугает людей, формирует их восприятие. Там просто говорится: учреждения будут называться автономными. Все начинают думать: автономные — наверное, это значит, что денег давать не будут. На самом деле, этот закон просто дает школам большую свободу и не предлагает ничего такого, чего не существовало бы и сейчас.

Наринская: Идея, что школа должна оказывать какие-то платные услуги и вообще себя обеспечивать и окупать, — довольно новая.

Семенов: Не должна. Не хочешь — не обеспечивай. При этом она и раньше могла оказывать платные услуги, и сейчас может.

Наринская: Меня волнует ситуация, в которой в маленькой и бедной школе некоторые предметы станут детям недоступны.

Семенов: К 83-му закону это не имеет никакого отношения!

Шнейдер: К тому же такая ситуация была и раньше — недоступны за отсутствием учителя, например.

Ямбург: Да, это связано не с 83-м законом, а со сравнительно новым принципом подушевого школьного финансирования. Деньги школам сейчас дают в зависимости от того, сколько в школе учеников. При этом душа школьника стоит по-разному в разных регионах. В Москве душа старшего школьника стоит 120 тысяч в год (а оплачивается 85), а в Нижнем Тагиле — 13 тысяч. Отсюда уже неравенство. Понятно, что маленьким школам сразу становится очень туго. А вот 83-й закон дает большую свободу, и нечего ее бояться. Он, кстати, дает возможность зараба­тывать.

Мень: И что сельские школы будут с этой свободой делать?

Ямбург: Разумеется, свобода нужна только тем, кто ей может распорядиться.

Луховицкий: Возможно, этот 83-й закон и замечательный, но как он будет реализовываться — понятно уже сейчас, причем даже в Москве. Мой младший ребенок учится во вполне приличной школе, которая сейчас в экспериментальном порядке уже существует по этим новым принципам. Так вот, нам на родительском собрании сказали: в 10–11-м классе у ребят будет один час русского языка в неделю. И поскольку в учебной программе нет такой задачи — готовить вас к ЕГЭ, в на­шей школе вводится дополнительная платная услуга — подготовка к ЕГЭ.

Ямбург: Нет, беда не в 83-м законе. Школы и раньше могли оказывать платные услуги — и оказывали. И брали любые деньги, какие считали нужными. Беда в другом. Поскольку душа везде стоит по-разному и количество душ тоже разное, то маленькая школа оказывается нерентабельна, она просто не оплатит свет, тепло, воду. Это толкает к укрупнению. Дальше, если это школа небольшая, забудьте о качестве. Забудьте о делении на подгруппы по иностранному языку — на это не хватит денег. Вот тут и начинается удар по качеству. Но это не 83-й закон, это подушевое финансирование.

Семенов: И это, вообще-то, сложный вопрос — как правильно. Допустим, мы поделим деньги так, чтобы обеспечить равные условия обучения для детей в разных школах. Тогда маленькая ­сельская школа получит денег, в пере­счете на ученика, раз в пять больше, чем городская. Как вы считаете, это ­справедливо?

образование

Анна Наринская

Наринская: Меня не волнует справедливость в таком понимании. Мне плевать, сколько тратится денег. Дети должны получать одинаковое образование! Точка.

Семенов: Плевать — это не ответ. И в Великобритании, и в США, и во Франции — везде есть проблема маленьких школ. Везде власти пытаются как-то деньги сэкономить, а распределение сбалансировать. Другое дело, что во Франции есть дорожная сеть, а в России ее нет, поэтому когда в России начинают оптимизировать систему, получается ужас, а во Франции просто пускают школьный автобус.

Наринская: И все-таки — вы не согласны, что 83-й закон вреден?

Семенов: Ужасно вреден — но исключительно тем, что пускает в дело рыночную фразеологию, которая может быть опасна. А сам по себе он пустой.

Наринская: Вам не кажется, что рыночный подход к образованию, даже не высшему, а детскому, — это уже такой звериный оскал капитализма, что даже приличных слов не подобрать?

Шнейдер: А вы как хотели? Надо пройти все исторические этапы.

Наринская: То есть сейчас мы находимся где-то на уровне викторианской Англии?

Шнейдер: Ну в общем, конечно.

Наринская: То есть сейчас на улицах появятся маленькие нищие детишки, не умеющие ни читать, ни писать, и новый Диккенс — если он случится — будет нам про них писать?

Шнейдер: Поймите, есть законы развития общества. Плохие законы? Но наше государство только такие и может пока издавать. Потому что мы только 20 лет как от коммунизма ушли.

Наринская: Ну слушайте. Я с такой ­отстраненностью не могу смотреть на вещи. Это просто… бесчеловечно, что ли.

Шнейдер: А что делать? Я историк-циник. А анализ и должен быть циничным. Более того — скажите спасибо, что сейчас нефть дорогая. Будет дешевая — будет еще хуже. Строго говоря, если граждане считают, что их права нарушены, они должны предпринимать какие-то усилия.

Наринская: Так я и предлагаю выходить на демонстрации против этого всего.

Шнейдер: Пока что это самое общество никаких усилий не предпринимает — потому что нет такого исторического опыта: проклятое монгольское иго, все понятно. Родителей вызывает директор и говорит: вы будете платить за то и это. Родители говорят про себя, что они ду­мают о директоре, но, ничего не делая, расходятся. Так ведь чаще всего и происходит! Мы как общество должны пройти некоторые этапы, чтобы превратиться в более-менее нормальное. Дело не только в том, что власть плохая. Мы все говорим, закон плохой, 22,5 тысячи человек во главе с нашим другом Сережей Волковым пишут письмо с требованием отме­ны стандарта старшей школы — а потом начинается обсуждение и выясняется, что никто толком стандарт-то и не прочитал.

Наринская: Но ведь родители и правда волнуются! Да, может быть, закон не все читали внимательно — в частнос­ти потому, что он так написан, чтобы обычный человек в нем вообще ничего не понял, — но дети есть практически у всех. Давайте я суммирую: экономические нововведения в школе ставят ее в новые жизненные условия, которые могут отразиться в том, что родителям придется за некие школьные услуги платить. Верно?

Шнейдер: Да. Что они, впрочем, делали и раньше.

Наринская: То есть вы считаете, что в этом смысле ничего не изменилось?

 
Не учите меня жить: Часть 3

Не учите меня жить: Часть 2







Система Orphus

Ошибка в тексте?
Выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter