Атлас
Войти  

Также по теме

Александр Миндадзе

  • 2014


фотографии: Андрей Ковалев

Меня обычно критики приписывают к старой школе — как сценариста, но при этом называют молодым режиссером так называемой «новой волны» российских кинематографистов. В какой-то степени, конечно, комплимент — лучше быть дебютантом, чем ветераном, — но я не отношусь к этому серьезно.

Нельзя сказать, что молодые режиссеры не касаются современной истории в кино. Но наша страна живет такой сложной историей, что есть огромное количество белых пятен. Еще от предыдущего поколения режиссеров остались большие задолженности. Даже о войне мало настоящих фильмов снято. А есть вещи, о которых вообще ничего не рассказано. Если раньше что-то снимать запрещали, теперь на это просто денег не дают — результат тот же.

Это претензия не к молодым режиссерам, которых у нас два с половиной человека. У нас в принципе долги перед историей. Молодые сейчас в основном идут работать в индустрию кино, которую никто не отменял. Весь мир так работает, и у нас она появилась, индустрия, — это черчение по лекалу, пластмассовые кинематографические изделия. Много талантливых людей там пропадает, которые пришли в кино с желанием снимать исповедальные вещи, но жизнь заставила идти в индустрию. А вечная лукавая история «сейчас я сделаю одно, а потом сниму свою исповедь» никогда не проходила.

Из наших режиссеров мне интересны Кира Муратова, Отар Иоселиани, потому что они делают такое кино, которое я сделать не могу, они создают мир, которым я не могу кинематографически мыслить.

Один день

Я снял фильм не про Чернобыль. Это фильм про город Припять и про то, как он жил 26 апреля 1986 года, в день, когда случилась катастрофа. Меня интересует не техническая сторона катастрофы, а поведение людей, которые знали, что что-то случилось, и при этом никуда не двигались, продолжали жить по-прежнему, а может, и еще веселее. Вот эта ситуация, когда человек знает, но не бежит стремглав от опасности, — она невероятно интересна.

Это была суббота, предпраздничные выходные перед 1 Мая. В городе отмечали 16 свадеб. Кто-то в этот день пошел купаться, кто-то загорал. Но в итоге оказалось, что этот сначала ничем не примечательный день остался в их памяти. Я разговаривал с людьми, которые пережили этот день в Припяти, детали из их рассказов как-то вплавлялись в ткань фильма. В общем, можно сказать, как все происходит в фильме — так и было. Ну или по крайней мере могло бы быть.

Я не пытался ставить себя на место своего героя и не думал, сбежал бы я из города или нет, знай я об аварии, по той причине, что я и есть этот герой. Я точно такой же человек, с той же ментальностью, как этот герой. 26 апреля 1986 года мы с режиссером Абдрашитовым и оператором Рербергом в Минске работали над фильмом «Плюмбум, или Опасная игра». Минск недалеко от Чернобыля, и слухи до нас дошли почти сразу, на другой день они усилились. Потом стало понятно, что все очень серьезно. Но вопрос о том, бежать или не бежать, вообще не вставал. Через год или два после этой трагедии мы делали фильм «Слуга» в Киеве и ходили по этой радиоактивной траве. У нас даже мысли не было не ехать туда. Как не было таких мыслей у целого поколения ликвидаторов, которые жили в то время. Они то время вспоминают как лучшие дни жизни — книга Светланы Алексиевич «Чернобыльская молитва» тому пример.

С одной стороны, ликвидаторы проявляли героизм. А с другой — абсолютное пренебрежение собственной жизнью, качество, ставшее в ХХ веке главным в нашей ментальности, особенностью человека на генетическом уровне. Человек живет рядом с большими трагедиями и совершенно не жалуется от этого на свою жизнь, а, наоборот, находит поводы для веселья. Причем сегодня это больше касается именно российского человека: западное общество все-таки переосмыслило многие вещи — появились, например, активисты, которые приковывают себя к рельсам, когда везут атомные отходы. А в России до сих пор жизнью не дорожат — как войну выиграли благодаря тому, что жизнью не дорожили, так и сегодня наши туристы едут в Египет, где бьют журналистов и берут заложников.


фотографии: "ФотоСоюз"

По сценариям Александра Миндадзе (слева) было снято 20 фильмов, 11 из них — режиссером Вадимом Абдрашитовым (справа)

Вечный вопрос, который в итоге фор­мулирует фильм, — бежать или остаться. Ты живешь как на раскаленной сковороде, но почему-то продолжаешь жить. Жизнь твоя нестабильна, может в любую секунду измениться. С нами ведь то и дело что-то происходит — и посмотрите, как мы быстро обо всем забываем. Далеко ходить не надо за примерами. Волнения хватает на полдня. В каком-то смысле я снимал этот фильм о себе — не то что я какой-то исключительный, скорее наоборот, я совершенно типичный представитель поколения.

Один фестиваль 

На Берлинском кинофестивале фильм «В субботу» жюри не оценило. Так сложились обстоятельства. Но я знал, куда ехал. Берлинский фестиваль в большей степени сопряжен с истеблишментом. Это не Каннский и не Венецианский фестивали, где больше ценят артхаус, необычные картины, — на прошлых Каннах, к примеру, наградили тайскую картину («Дядюшка Бунми, который помнит свои прошлые жизни», режиссер Апичатпонг Вирасе­такун. — БГ). Фестивальная индустрия вообще не имеет отношения к искусству. Она сталкивается с искусством, только когда вдруг в жюри попадается сумасшедший человек, который непосредственно воспринимает именно кинопроизведение. В основном же это вопрос случайностей.

Закономерность же только в том, что люди хотят видеть гладкое, понятное кино. И фестивали только подтверждают, что люди не приемлют дилемм и неразрешимостей. Меня спрашивали в Берлине: «Если ваш герой знает, что случился взрыв, то почему он не бежит?» Этих зрителей раздражает, когда герой не побеждает. Неочевидности — вроде плохое в хорошем человеке и хорошее в плохом — западный зритель, который правит бал, не воспринимает. Он хочет ясности. «Если я переживаю, дай мне попереживать, но после этого я должен понимать, что я уже могу не бояться, я должен хорошо пообедать и за обедом обсудить свое впечатление от фильма» — такая тенденция стерилизации и нелюбви к искусству существует во всем мире. А Берлинский фестиваль — еще и политизированный. Было изначально очевидно — хотя, на­верно, это справедливо, — что иранский фильм получит приз (фильм «Надер и Симин: развод», режиссер Асгар Фархади. — БГ). Фильм добротный, но вторичный по сравнению с тем, что еще недавно представляло иранское кино.

Я не могу сказать, что я не интересуюсь мнением критики. Но чем больше ты им интересуешься, тем больше ты нарушаешь собственное одиночество и разрушаешь собственные иллюзии, которые могут привести к результату. Я не до такой степени тщеславен, лишь в меру. Я боюсь, что ко мне приблизятся люди из интернета, которые высказывают свое мнение. Они обладают замечательным новым свойством. Если раньше режиссер приезжал и показывал свои фильмы где-нибудь в киноклубе, то зритель, который чего-то не понимал, думал, что, может, это он все-таки что-то недопонял. Нынешний зритель сразу предъявляет претензии, что ты что-то не то сделал. И эти люди — они как бы вошли в твой кабинет и стоят за твоей спиной: поймут ли они то, что ты сделал? И самое страшное, если это на тебя влияет.

Один режиссер

Две картины, которые я снял, — они ­подразумевают переход из сценарного в режиссерское кресло. Я не представляю, чтобы их мог делать кто-то другой. Сценарий писался трудно: я долго пытался сделать эту историю своей, приспосабливал себя самого к ней. Зато на съемках было проще: я картину внутри себя уже как бы снял, поэтому никаких разночтений с самим собой быть уже не могло. Наверное, желание выразить самого себя, до конца расшифровать свой смысл заставило меня стать режиссером.

Когда пишешь сценарий или снимаешь кино, хочется все равно с кем-то посоветоваться, найти какого-то спарринг-партнера. Но таких людей, которые могут войти в твой замысел, которые могли бы быть если и не судьей, то лакмусовой бумажкой, очень мало. Если я понимаю, что делаю все правильно, то меня уже трудно сбить с этого пути. Но при этом мне все равно нужно подтверждение. Очень сложно найти человека, которому было бы интересно, который был бы готов потратить время, вникнуть в сценарий, оценить. У меня много замечательных друзей, но не все они пригодны для такого рода спарринга, потому что есть люди, очень по-своему творчески скроенные, но способность понять другую, не их схему не каждый может, должно быть, как раз исходя из собственной индивидуальности.

Я ведь человек не зазнавшийся, не чистоплюй. У нас с Абдрашитовым всегда был свой зритель. Он и тогда был не охватывающе повсеместный, но была какая-то интеллигенция, инженеры, технари, учителя, которые нас смотрели. Сейчас это все сузилось и скукожилось, остались отдельные люди. Интеллигенция есть, но теперь это частное дело каждого человека, и в том числе человека, обладающего вкусами и желанием видеть что-то необычное. Я не нанимался работать в массовую культуру. Не должно мое кино всем нравиться. Нам теперь почему-то кажется, что кино стало общим достоянием, но оно никогда им не было. Никогда. Всегда были выдающиеся режиссе­ры, которые поначалу были совершенно непонятны широкой публике. Ну, наверное, за исключением Чарли Чаплина, который нравился всем и всегда. Но тоже по-разному, с разными слезами. Иосиф Виссарионович ведь тоже плакал над Чарли.
 






Система Orphus

Ошибка в тексте?
Выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter