Атлас
Войти  

Также по теме

Библиотека приключений

  • 2598

иллюстрации: Дарья Рычкова

Будьте готовы к тому, что вам подбросят оружие

Александр Подрабинек, в советское время — сотрудник службы скорой помощи, автор сборника «Карательная медицина» об использовании психиатрии против инакомыслящих:

«Оружие подбрасывали, это была распространенная практика. Мне, например, как-то раз пытались подбросить пистолет. Это было в ссылке, в Якутии. Приходил знакомый, который, как выяснилось довольно скоро, работал и на них, стучал. Попросил меня спрятать пистолет в детской колясочке — у меня в ссылке родил­ся старший сын. Я отказался, разумеется. Иногда предлагали валюту подержать или поменять, а валюта была запрещена.

В отношении Славы Чорновила — такой был украинский диссидент, много сидевший, — устроили провокацию с участием одной дамы. Она познакомилась с ним в ресторане, когда его послали в командировку в соседний район и он ужинал в гостинице, где поселился. Подсела к нему, завела разговор про украинскую литературу, поэзию. Дама красивая была. Потом они решили продолжить разговор в номере, это была ее инициатива, но он не отказался — насколько я понимаю, никаких романтических намерений у него при этом не было. А потом она в какой-то момент сняла с себя джинсы и начала истошно кричать. Ворвалась толпа милиционеров и людей в штат­ском, и Славу приговорили к нескольким годам лишения свободы за попытку изнасилования».

Наталья Горбаневская, поэт, первый составитель «Хроники текущих событий» — тайно распространяемого правозащитного бюллетеня:

«Во время следствия собирался «материал интимного характера» — например, всем допрашиваемым упорно задавали вопрос, кто отец детей Горбаневской. Но это было скорее смешно, чем страш­но. Угрожали: «У нас есть тюрьмы, где держат женщин с детьми», — чтобы я, мол, не надеялась, что меня не посадят. Но меня это только утешало: разлучиться с ребенком я никак не хотела».

Александр Лавут, математик, один из редакторов «Хроники текущих событий»:

«Я выходил из метро «Маяковская» и собирался звонить из автомата, как вдруг ко мне подошел какой-то человек и начал что-то угрожающим тоном говорить — якобы я его задел на Курском вокзале. Я повесил трубку, пошел, но он от меня не отставал, дергал за рукав, угрожал. Я сначала подумал, что он пьян, он действительно пошатывался — но при этом от него ничем не пахло. Мимо проходил милиционер, я пожаловался, что этот человек ко мне пристал. Милиционер не отреагировал. И тут я увидел, что за мной стоит еще один человек и вроде как подает этому «пьяному» знак — и тот мгновенно испарился. Было понятно, что вся эта история — намек на то, что ко мне можно применить и физическое воздействие, «физику».

Елизавета Цитовская, в советское время — инженер-экономист, занималась помощью политзаключенным:

«Осуществлялось, например, давление через детей. У Гинзбурга (Александра Гинзбурга, одного из учредителей МХГ. — БГ) были маленькие дети — семи и пяти лет. Когда Алика уже отправили в США, на его старшего сына пыталась наехать черная машина. Потом младший сын гулял во дворе, и в него явно чем-то ­прыснули, потому что, когда он пришел домой, у него был сильный приступ, удушье».


Будьте готовы к тому, что ваши вещи могут быть изъяты

Александр Лавут:

«Году в 1979-м ко мне пришел человек и рассказал историю, которая показалась мне подозрительной, но я не решился сказать, что не верю. Тем более в его легенде были достоверные элементы. Он сказал, что недавно освободился, находился в командировке в Омске, где его задержали по какому-то подозрению и препроводили в камеру, где сидел заключенный Владимир Дворянский, которого доставили в качестве свидетеля на суд Мустафы Джемилева (борца за права крымских татар. — БГ). Это было странно: человек, которого взяли с воли по подозрению, не мог находиться в одной камере с отбывающим наказание. Дворянский якобы дал ему письмо для Сахарова. А Сахаров якобы сказал этому моему гостю, чтобы он лучше отнес письмо мне, поскольку я занимался крымскими татарами. Но передать мне письмо он отказывался и просил помочь уговорить Сахарова взять письмо. Рассказывал, что, чтобы письмо не нашли при обыске, он свернул его мелко-мелко и засунул под зубной протез. Тем не менее я, к сожа­лению, не возразил против того, чтобы он пришел еще. И в первый раз у меня не было мысли не впустить его в квартиру. Он еще неоднократно навязывал мне встречи. Предлагал помочь написать письмо Дворянскому тайнописью — на мокрой бумаге палочкой. Я отвечал, что тайнопись известна всем, в том числе лагерной цензуре.

Вряд ли все это существенно повлияло на мою дальнейшую судьбу. Но формально дело, по которому меня арестовали в апреле 1980 года, было возбуждено на основании переданного в КГБ заяв­ления этого самого моего гостя, граж­дани­на Ефройкина. В заявлении гово­рилось, что он, дескать, случайно по­знакомился со мной возле синагоги — видимо, ему это продиктовали. В дальнейшем я якобы рассказывал ему разные нехорошие вещи, и он понял, что имеет дело с антисоветчиком, человеком опасным, и посчитал, что его гражданский долг — заявить об этом. А на суде его не было — это второе мое упущение: надо было настойчиво требовать его присутствия».


Будьте готовы к тому, что на вас могут напасть, а службы правопорядка не станут вмешиваться

Вячеслав Бахмин, в советское время — программист, активный участник Рабочей комиссии по расследованию использования психиатрии в политических целях при Московской Хельсинкской группе:

«После освобождения в 1984 году я поселился в деревушке в Калининской области. У меня было полгода надзора — надо было регулярно отмечаться в милиции, нельзя было заезжать в какие-то районы города, с восьми вечера до шести утра обязательно быть дома. После трех нарушений могут посадить на год в лагерь. Я старался правил не нарушать. Когда заканчивался срок надзора, произошла первая провокация. Я отметился в отделении милиции, вышел, а навстречу мне идет старичок, идет прямо на меня. Он столкнулся со мной и тут же упал. Стал кричать, тут же рядом оказались какие-то молодые люди, старичок обвинил меня в том, что я сбил его с ног и ругался матом. Мне говорят: «Сейчас разберемся, вон как раз отделение милиции». В милиции меня продержали ночь, обвинив в хулиганстве, обыскали и повезли в суд, чтобы приговорить к аресту на 15 суток. Но тут произошла странная вещь: судья отказалась меня приговаривать — не нашла оснований в связи с несовпадением показаний. Тогда меня отвезли в прокуратуру района, прокурорша стала кричать: «Какие пятнадцать суток?! Таких вообще надо сажать и не вы­пускать!» — и выписала мне штраф 50 рублей. На этом история закончилась.

Через месяц была свадьба моей родственницы, я там посидел, выпил не больше бокала вина и пошел пешком домой, чтобы успеть вернуться к положенному времени. И вот навстречу мне идет человек и спрашивает закурить. Сигареты у меня как раз кончились. Тогда он схватил меня за сумку и говорит: «Где-то я вас видел? Не в кафе ли?» — это притом что я шел из кафе, а он мне навстречу. Держит и не отпускает. Я понял, что дело нечисто, стал отбирать сумку, он не от­пускает, мы начинаем толкаться, с него слетает шапка. Он кричит, что я хочу у него украсть шапку. Собирается потихоньку народ — на этот раз обычные люди, в предыдущем случае «свидете­ли» были оперативниками. Подъезжает милицейская машина, нас везут в отде­ление. Меня опять оставили там ночевать. Утром вызывают к следователю, которого специально ради меня выдернули из отпуска. Утверждалось, что я избил этого человека и опять же ругался матом. Должен заметить, что я матом не ругаюсь в принципе никогда. Светит статья «хулиганство», да еще и вторая часть — нанесение серьезных побоев. Когда я вышел из КПЗ, у меня возникло ощущение, которое я запомнил на всю жизнь: ты идешь и в каждом встречном подозреваешь провокатора, который тебя обвинит в краже, в нападении или в чем-нибудь еще. Я даже переходил на другую сторону улицы, если видел кого-то, идущего навстречу. Все мои друзья написали в суд письма, что это провокация. Уже по «Голосу Америки» передавали про это дело. Но прокурору было ясно, что это хулиганство с нанесением побоев, так что три года в лагере строгого режима дать надо. Такой приговор мне и вынесли. Я написал кассационную жалобу и в ожидании решения сидел в камере с самыми тяжелыми преступниками. Спустя некоторое время меня вдруг вызывают с вещами на выход — и отпускают на волю. По результатам кассации мое дело переквалифицировали с «хулиганки» на ссору на почве взаимной неприязни. Приговор — полгода исправительных работ по месту службы с вычислением 20% из зарплаты».


Будьте готовы к тому, что новая знакомая внезапно обвинит вас в домогатель­ствах

Юлий Ким, поэт, в советское время — школьный учитель, соавтор обращения «К деятелям науки, культуры и искусства» 1968 года о преследованиях инакомыслящих:

«Наружка, то есть наружное наблюдение, бывала открытая: те, кто за нами следил, нисколько не скрывали, что они к нам приставлены.

За Петром Якиром (историк, один из создателей Инициативной группы по защите прав человека в СССР. — БГ) часто ездили две машины — на тот случай, если он будет с кем-то встречаться, тогда одна машина поедет за ним, а другая — за тем, с кем он встречался. Разные люди вели себя по-разному, кто-то играл с ними в кошки-мышки — например, Володя Буковский. Ему удавалось уходить от слежки — он прекрасно знал все московские проходные дворы.

Помню, за мной шел человек, а я очень торопился и хотел как-нибудь в последний момент впрыгнуть в трамвай, чтобы он не успел. Но портфель у меня был полон крамолы, я не хотел показывать, что мне есть что скрывать. Поэтому мне пришлось, наоборот, в соответствии с правилами вежливости придержать перед моим преследователем дверь. Он буркнул «спасибо».

Наталья Горбаневская:

«После демонстрации (знаменитой сидячей демонстрации 25 августа 1968 года на Красной площади против ввода советских войск в Чехословакию. — БГ) за мной следили в открытую. Они, когда хотят, следят весьма скрытно, и такую слежку я просто не вижу. А тут я ходила с маленьким Оськой на молочную кухню, в школу за Ясиком (старшим сыном), и они за мной ездили нахально. Я разворачивалась с коляской по Чапаевскому переулку так, что им для разворота пришлось бы нарушить все правила движения».

Юлий Ким:

«Бывала и скрытая наружка. Как-то я приехал в Свердловск с концертами, и их отменили. Я выступил у кого-то в квартире, где пел крамольные песни. Перед тем как их исполнить, я попросил закрыть все магнитофоны, кроме одного. Когда же дошло до «Монолога пьяного Брежнева», я попросил закрыть и этот оставшийся магнитофон. В той компании, которая собралась в квартире, точно не могло быть стукачей, никто не мог меня записывать тайком. Однако, когда я уехал, всех их тут же начали допрашивать. Но про «Монолог пьяного Брежнева» никто из них ничего не сказал. И тогда им предъявили текст этой песни! Это была расшифровка записи очень плохого качества, многие слова были пропущены или неправильно воспроизведены. Это означало, что какая-то запись велась снаружи.


Будьте готовы к тому, что за вами установят слежку

А однажды в квартире у Якира, в потолке на кухне, ровно над тем местом, где он обычно сидел, обнаружился микрофон. Видимо, его неудачно закрепили, и он в результате вылез. Разобрали место, где он был спрятан, и нашли проводки».

Александр Лавут:

«Прослушка была стопроцентная. Поэто­му в квартирах у нас говорить можно было не обо всем. Если речь о том, чтобы написать документ протеста, — об этом можно говорить. А вот о том, как пере­дать мате­риал для «Хроники» или найти человека, который может что-то важное рассказать, — нельзя. Иногда приходилось писать друг другу записки. Когда нужно было обсуждать номер, выбирались квартиры друзей, в которых не было прослушки, но которые тоже ставили себя под удар».

Сергей Ковалев, в советское время — биолог, один из создателей Инициативной группы по защите прав человека в СССР, один из редакторов «Хроники текущих событий»:

«Квартира Сахарова прослушивалась, это я знаю точно. Накануне допроса, во время которого меня должны были арестовать (так и сделали), я был у него дома. И на этом допросе мой следователь пересказывал мне, о чем мы говорили с Андреем Дмитриевичем. Против этого было не так уж много способов борьбы. Или говорить тихо при включенном радио — или писать на бумаге».


Будьте готовы к тому, что в вашей квартире отключат телефон

Александр Подрабинек:

«Слежка была оперативная, когда они пытались что-либо найти. Когда в феврале 1977 года начались аресты в Московской Хельсинкской группе, Юрий Орлов (основатель МХГ. — БГ) ускользнул от них на десять дней — оказалось, он уехал к маме. Мы знали о предстоящих арестах: у нас был свой человек в КГБ, который нас информировал об этом, капитан Виктор Орехов. Мы его называли Клеточниковым — такой был у народовольцев осведомитель, засланный человек в Третьем отделении. Орехов же не был засланным, он просто во время допросов диссидентов проникся демократическими идеями и стал с нами сотрудничать.

Поскольку я очень часто бывал у Орло­ва по разным делам, они решили, что это я его укрываю. И установили за мной слежку, которую сложно было не обна­ружить: у нас же уже вошло в привыч­ку оглядываться. Они ездили за мной, я работал тогда на скорой ­помощи, и они решили, что я под видом выездов к больным вы­езжаю и к Орлову на какую-нибудь квартиру. И они стали после вызовов проверять те места, куда я приезжал. Боль­ных это, конечно, бес­покоило, и я в конце концов попросил снять меня с вызовов и перешел на перевозку тяжелых больных или сидел как диспетчер на радиостан­ции скорой. Но когда они ездили за мной, было очень интересно за ними наблюдать: мы, например, ­ехали по улице с одно­сто­ронним дви­жением, включали мигалку, сирену — никто, кроме нас и спецслужб, так ехать не может. И вот они на «волге» салатового цвета ехали за нами. У них практически всегда были такие машины. Это как гороховое пальто у шпионов Треть­его отделения — вроде и форма, и не форма. Я им не мешал и даже поощрял, потому что понимал, что раз они бросили все силы на меня, значит, меньше сил будет брошено на то, чтобы найти Орлова».


Будьте готовы к тому, что во время обыска вам могут что-то подложить

Александр Лавут:

«В моей квартире, находившейся на последнем этаже, был здоровый люк, ведущий на чердак. Через него все было прекрасно слышно без особо изощрен­ной техники. Я не раз убеждался, что ­прослушивание идет не с последующим анализом, а с непосредственной реакцией. Однаж­ды, например, у меня был Саша Подрабинек, поскольку ему должен был из Парижа позвонить Виктор Файнберг (участник демонстрации 1968 года. — БГ): к тому времени у Под­рабинека уже давно отключили телефон, за ним шла очень плотная слежка. Они поговорили с Файнбергом, после чего Саша сразу стал собираться. Мы спустились с ним на первый этаж, я открыл дверь подъезда, мы вы­шли — и тут машина, стоявшая возле подъезда поперек переулка, на приличной скорости почти врезалась в Сашу, остановившись в каком-то полуметре от него. Значит, они не только слышали его телефонные переговоры, но и знали, что он выходит. Покалечить, конечно, не входило в их планы, а вот попугать — входило. После этого разго­вора у меня, кажется, тоже отключили телефон».


Будьте готовы к тому, что в вашем доме могут быть установлены подслушиваю­щие устройства

Елизавета Цитовская:

«За домом Гинзбургов постоянно следили. Квартира на этаж ниже, как и квартира на одной с ними площадке, была специально оборудована под прослушку. Мы не сразу это поняли, ясно это стало только тогда, когда Арина стала съезжать, потому что женщина снизу стала съезжать одновременно с ней. Я своими глазами видела, как из квартиры этой соседки выносили диван с железной биркой, какие ставили на мебели в учреждениях: там все было обставлено казенной мебелью».

Александр Подрабинек:

«Демонстративная слежка за мной началась осенью 1977 года и продолжалась полгода непрерывно, они не отпускали меня ни на минуту. Сначала их было четверо, потом, когда я в первый раз от них убежал, их стало восемь. Это был вид психологического давления, хотели оказать сильный прессинг: с одной стороны, чтобы я оставил диссидентскую деятельность, с другой — чтобы я эмигрировал. Тем не менее мне удавалось от них сбегать, когда было надо. Первый раз я от них ушел, когда был у знакомых в квартире на девятом этаже. Эти стали ждать внизу у подъезда. А у моих друзей в этом же подъезде на первом этаже были знакомые, и они попросили возможности воспользоваться их окном, которое выходило в палисадник. Я и воспользовался, потому что мне надо было срочно лететь в Запорожье в психбольницу к одному зак­люченному, оказать ему помощь, передать информацию. Когда мы потом встретились с ними, они были очень недовольны, грозили побить, сбросить под поезд в метро.


Будьте готовы к тому, что против вас устроят провокацию в такси

Дело в том, что, если они меня упускали, их лишали премии, ставили на круглосуточное дежурство, пока «объект», то есть я, не будет найден. Мне потом рассказал об этом один из них. Узнав, что у них из-за меня неприятности, я прямо им говорил: будете наступать мне на пятки — я от вас просто уйду. Это действовало. Один раз я от них ушел просто в наказание ­— они стали себя вести потише».

Наталья Горбаневская:

«Мне вспоминаются смешные истории: о том, как мама Гали Габай во время обыска утопила в кастрюле материалы к 11-му выпуску «Хроники», или о моих обысках 1969 года. На одном они прозевали целую сумку самиздата, который я благополучно увезла в Сибирь; на другом — в ящике письменного стола и кармане зимнего пальто — материалы к тому же злосчастному 11-му номеру».


Будьте готовы к тому, что в вашу квартиру проникнут неизвестные

Александр Подрабинек:

«Прямых нападений на меня не было. Наоборот даже, когда случался какой-то конфликт, они тут же встревали. Как-то раз на остановке возникла обычная уличная перепалка — они мгновенно налетели, стали показывать удостоверения ОБХСС, Угрозыска (своих они никогда не показывали). Они боялись, что их обвинят в провокации. Другое дело — если провокация запланированная. А если случайная, им, конечно, не нужно было, чтобы их обвиняли».

Александр Лавут:

«Явную слежку за собой я стал замечать года с 1977-го. По улицам за тобой ходили обычно двое, останавливались, разглядывали какую-нибудь витрину. Если это женщина, то она могла менять внешний вид — сначала в белой шапочке, потом без шапочки, потом в черной шапочке. Если ты спускаешься в метро, то бригада должна быть больше, не менее четырех человек. Двое должны быть в метро: скажем, один садится вслед за мной в вагон, а я в последний момент выскакиваю из вагона — значит, второй должен оставаться на перроне. На той остановке, где я выйду, меня уже ждут. Даже если я иду по какому-то стандартному маршруту — из дома на работу, — все равно доведут и до работы. После работы — обратно. Когда это было внове, я на работе пару раз в шутку сказал, что пришел под охраной, но по взглядам коллег понял, что они решили, будто у меня паранойя. Некоторые, правда, знали, что есть причины за мной следить».


Будьте готовы к тому, что ваши разговоры могут подслушивать

Никита Петров, историк, заместитель председателя совета научно-информационного и просветительского центра «Мемориал»:

«Самое изощренное моральное и психологическое давление — это профилактические действия: человека вызывают, предупреждают, что если он будет и дальше действовать так же, то попадет в еще худший переплет, либо воздействуют на него с помощью окружения. Согласно официальным данным из отчетов КГБ, в год было 15—20 тысяч случаев такой профилактики. Кого-то посадили, кого-то уволили с работы.

С психологическим воздействием было сложно бороться. Даже если представить себе, что кто-то пожалуется в прокуратуру на то, что его запугивал какой-то сотрудник, то трудно дознаться, что это был за сотрудник: чаще всего они не представлялись или говорили только имя и отчество, а то и вообще называли вымышленные фамилии.


Будьте готовы к тому, что вас могут спровоциро­вать ввязаться в драку

Любая агентурная, следственная активность была незаконной, потому что не существовало закона об оперативно-розыскной деятельности. Все эти мероприятия регламентировались только приказами КГБ.

Людям угрожали, что будут проблемы у родственников, взывали к здравому смыслу: будешь вести себя покладисто и прилично — может быть, ничего тебе и не будет. Признал свою вину, раскаялся публично, что называется, разоружился перед партией, сотрудничал со следствием — и тебя помилуют или по крайней мере ограничатся ссылкой вместо тюремного срока. Для КГБ было важно показать, что эти люди на самом деле просто ошибались, а теперь готовы признать свою ошибку, и у них нет оснований выступать против советской власти, а кто выступает, тот просто ничего не понимает. Пропагандистское влияние было важнее, чем посадить или сгноить в тюрьме кого-то. В этом принципиальное отличие от сталинского времени, когда преступника сажали вне зависимости от того, раскаялся он или нет».
 






Система Orphus

Ошибка в тексте?
Выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter