Атлас
Войти  

Также по теме

Я свободен

Про реформы в Грузии говорят все: кто-то считает их экономическим чудом, кто-то — профанацией. БГ поговорил со сторонниками и противниками изменений и узнал, как им теперь живется

  • 19715

Людмила, владелица магазина: «Когда я слышу, что в Грузии теперь все хорошо, а кто не может найти работу — это лодыри, которые жопу не могут оторвать от стула, меня просто трясти от ­злости начинает. У нас безработица 70 процентов — это что, все эти люди — лоды­ри? Не смешите меня. Нет работы никакой, люди перебиваются кто чем может. Конечно, десять лет назад было хуже — но простите, десять лет назад у нас не было света, воды и отопления, люди у костров на улицах грелись, по сравнению с этим кто угодно будет ге­роем. Тут вообще такое было… И все бо­ятся. Все, все боятся. И я боюсь. Под диктофон, со своей фамилией я вам ничего такого не расскажу. Потому что ко мне потом придут и просто отберут все. Завтра же придет налоговая, шмалоговая, что-нибудь найдут. Думаете, такого не бывает? Да только так и бывает. У моего отца отобрали бизнес так. Причем кто отобрал? Они и отобрали. Власть. Я это все очень подробно знаю — у нас же страна маленькая, все всех знают. Думаете, зачем они всех воров в законе посадили и выгнали? Чтобы поляну освободить. Теперь они сами вместо этих воров. Мой отец платил за крышу одному министру. Потом этот министр пришел, говорит — отдай полбизнеса, иначе все потеряешь. Ну куда было деваться? Он отдал. А потом они и вторую половину забрали. И все.

Вот, говорят, грузины стали возвращаться из-за границы, потому что тут возможности появились. Не знаю. Я таких не встречала. И возможностей никаких особенных не ви­жу. А страх вижу. Вот Стуруа, знаете, да? Сняли с поста главного режиссера теат­ра. Это Стуруа! На весь мир знаменитого человека. А за что? За то, что он сказал, что Саакашвили — на самом деле армянин. У него папа был — Саакян, он потом фамилию поменял. И Миша поэтому Грузии и вредит все время, все делает так, чтобы армянам хорошо было. Не скрывается даже! Ему ихний католикос даже письмо прислал с наградой — мол, спасибо, дорогой. Никто не скрывает ничего! Ар­мяне — они же все время так. У них денег много, они многое могут. Они даже в «Британнику» денег занесли, и там теперь на­писано, что часть Грузии, наша, исконная, — это на самом деле часть Великой Армении. Ну что тут сделаешь. Хотя это смешно: я видела их храмы XI века — ну это просто сараи отбеленные. А у нас в это время уже такие соборы строили — весь мир восторгался. В общем, не вижу я особенных перемен. За пять лет — ни одного грузинского фильма хорошего не сняли».


Мераб, таксист: «Я знаю, в Тбилиси каждый таксист говорит, что у него два дип­лома. Но у меня и правда два диплома. Я искусствовед по первому образованию. Но кому нужны были искусствоведы в 1990-е? Тут на улицах стреляли. Поэтому я еще выучился на минералога. У минералогов хоть какая-то работа была одно время. Но потом и ее не стало. Так что пришлось сесть за руль. Конкуренция тут страшная: все деревенские приехали в Тбилиси. Купили себе самые дешевые разбитые «шестерки», некоторые даже не купили, а напрокат взяли, на время. Сняли какую-нибудь крохотную комнату — и все. Ну потому что в их деревне выжить совсем невозможно стало — ра­боты там нет совсем никакой. Разве что на подножном корму жить, как в Средневековье. Многие так и живут. А в Тбилиси хоть какие-то деньги. Город небольшой, выучить его несложно. Хотя многие так и не выучили. Не знают самых элементарных вещей — где Дом кино, где «Макдоналдс». Это самый центр — это как не знать, где Кремль в Москве.

Из-за приезжих город страшно изменился. Это был очень небольшой городок, не­возможно было пройти по улице и не встретить знакомого. Потом в Тбилиси во время войны приехали беженцы из Абхазии в громадном количестве. Может, на треть население города увеличилось, может, больше. Это очень тяжело было. Они там такого навидались, таких ужасов, что были в очень подавленном состоянии. Измененном. И на атмосферу города это очень повлияло. Тбилиси уже не тот, это вам любой коренной тбилисец скажет. Ну а сейчас еще и вся деревня в Тбилиси приехала. Сейчас я не чувствую, что это мой город. Он похож на одну большую гостиницу, причем переполненную».

Менеджер

Ketevan

Кетеван Габиани, топ-менеджер ТЦ «Кидобани»: «В 1998 году у меня появилась идея построить торговый центр возле Дезертирского рынка. Это были времена Ше­варднадзе, полный бардак. Люди тогда торговали на улице под целлофановыми пакетами, в грязи и холоде, поэтому торговый центр был в общем нужной и выгодной вещью. Я нашла компаньонов, владельцев земли, и построила первый ТЦ в Тбилиси.

Когда после реформ пошли проверки собственности, выяснилось, что земля, на которой стоит наш ТЦ, была куплена моими компаньонами ­нелегально. Но они отказались платить штраф, а когда к ним пришли из прокуратуры, они заявили: «А нам плевать». Двоих посадили. Это просто раз­ница в мышлении: многие до по­следнего не могли понять, что теперь надо жить по-другому — по закону.

Западным инвесторам все равно, кто стоит во главе Грузии — Саакашвили или кто-то другой, главное, чтобы была стабильность. Вот на днях миллионер Иванишвили изъявил намерение пойти в по­литику и пообещал, что через пять лет Грузия станет более успешной и демократической страной, чем вся Европа. При этом ни слова не сказал, как именно он соби­рается это сделать. А ведь он очень популярная личность в Грузии. Вот по­добные истории сильно пугают инвесторов — например, мои западные партнеры притормозили сейчас сделку из-за этого. То же са­мое с демонстрациями оппозиции — такой же инвестиционный подрыв, как война с Россией.

Та часть населения, которая недоволь­на переменами, — это бывшие советские функционеры, они всячески пытают­ся все испортить. Когда была война и во­круг Грузии стояли танки, я была в гостях и услышала, как одна дама подняла тост за возвращение танков. Я клянусь! «Наконец-то, — говорит, — все вернется на круги своя». Я стояла и думала: как у вас язык может повер­нуться? Я тут всю жизнь прожила, роди­ла двоих детей, в 1992 году война шла на Руставели, стрельба трассирующими пулями — за ночь трех-четырех человек вывозили убитыми. В домах не было газа и света. Не понимаю, как можно хотеть туда вернуться!

Мы с друзьями и партнерами организовали коалицию «За свободную Грузию», в которую входит более 100 некоммерческих организаций. В нынешнем правительстве работают мои ровесники — 35–45 лет, им нужна общественная поддержка. Потому что маргиналы, кото­рые жаждут танков, например, говорят: «Мы — общество Грузии». Простите, почему вы говорите, что вы общество? Почему не часть общества? И мы реши­ли создать коалицию, чтобы какой-то другой голос тоже был слышен. При этом мы не политики, не правозащитники, у каждого свое дело, просто время от времени собираемся, пишем концепции, и иногда у нас бывают встречи с государственными министрами, где мы делимся с ними своими соображениями».

Социолог

Merab

Мераб Пачулия, глава социологического центра Gorbi: «Наше правительство хвалится, что мы лучше наших соседей, но для меня, как и для любого нормаль­ного человека, который здесь живет, это не показатель. Мы можем быть в чем-то лучше России, Узбекистана или Таджи­кистана, но мы отстаем даже от Болга­рии и Румынии — по занятости, по эко­номике, не говоря уже о Старой Европе. И я не должен каждый день говорить спасибо Мише за то, что у нас больше нет коррупции и полиция ловит преступников. Это не достижение, а нормальная ситуация.

Сегодня главная проблема в Грузии — это безработица, и уже лет пятнадцать как это проблема №1. Мы в прошлом году проводили опрос в восьми соседних странах — спрашивали, что население думает о своей экономической ситуации. Так вот грузины оказались на самом последнем месте — даже у киргизов и молдаван ситуация лучше.

Дороги поменяли, но заезжаете куда-нибудь в село — и на дороге стоят коро­вы, потому что автомобили там не ездят: у людей нет денег, нет работы. Они ду­мают, что надо сперва в инфраструкту­ру деньги вложить, потому что тогда у крестьянина будут продукты, ему будет легче это до базара довести. Да, но у него продуктов не хватает, чтобы себя прокормить, не то что на продажу.

В Грузии менее чем 30% жителей имеют доступ к интернету, 50% никог­да не ездили на лифте, во многих селах люди месяцами не видят бумажных де­нег, а власти хайвеи и мосты стеклянные строят.

Да, сегодня платить налоги гораздо дешевле, чем не платить или нанимать людей, чтобы они обходные схемы при­думывали. При этом налоги очень понизили: раньше я как бизнесмен платил 56% налогов, сейчас плачу 20%. Это огромная разница, это то же самое, что прежнее ГАИ сравнить с новым патрулем. Но, к сожалению, в стране вообще очень мало людей, которые занимаются бизнесом, поэтому для большинства населения эти налоги не имеют никакого значения.

Сегодня очень мало можно найти се­мей в Грузии, в которых или члена семьи, или соседа, или близкого друга не арестовали за последние семь лет. В 2003 году в тюрьмах сидели 7 или 8 тысяч человек, а сейчас до 30 тысяч. Законы стали очень жесткими даже для тех, кто совершил нетяжкие преступления, — сажают за ­экономические нарушения и за курение марихуаны. И эти люди могли бы что-то делать для грузинской экономики.

Самое негативное, что случилось за по­следние семь лет, — это ухудшение отношений между Россией и Грузией. К сожалению, для нас Россия — это Путин, а для вас Грузия — Саакашвили. И это неправильно. Америку никто с Обамой не ассоциирует и Германию — с Меркель, многие даже не знают, кто она такая.

Вот чего действительно не хватает ­Грузии — опыта, менеджеров и дально­видности».

Инспектор

Levan

Леван Чологаури, капитан полиции, патрульный инспектор: «Я работаю в полиции с 2004 года. До этого я был менеджером в казино. И когда узнал, что идет реформа полиции, пошел к ним на собеседование. Мне там говорят: «Зачем тебе в полицию? У тебя зарплата хорошая, у тебя все есть».

И тогда я им сказал: «Можно я отвечу на русском? Служить бы рад, да прислуживаться тошно». Вам знакома эта фра­за, да? Мне надоело прислуживаться той фирме. Я хотел служить. На благо отечества. Так я прошел собеседование и курс переподготовки. Курс был не из легких. Тогда набирали с улиц, и все желающие, которые имели образование, могли по­пробовать поступить в полицию.

Желающих было тогда очень много, со­беседование прошли не все. Было довольно-таки сложно. Полиция не пионерский лагерь, да? Обучение длилось два месяца, но и сейчас каждый год мы проходим переподготовку. Физическая подготовка, умственная — знание административное, криминала, правового кодекса. Проходим курсы английского. Много еще чему учат, что граждане не должны знать. Вот вы когда решите в полицию поступить, тогда вам уже скажут, чего знать.

В общем, я прошел курс переподготовки и поступил на службу — патрульную службу города Тбилиси.

Мой рабочий день проходит в два этапа. Есть две смены: с утра до вечера — это одна смена. В девять приходим на работу: оружие, инструктаж — как обычно. И за­канчиваем где-то в полвосьмого, в восемь часов. А на второй день — ночная смена, с вечера до утра.

У каждой машины есть свой квадрат. Внутри этого квадрата патруль ездит по улицам. У нас в городе всего пять больших районов. В каждом районе где-то до 20–22 машин постоянно находится. Эти машины все время в движении. Нас абсолютно все касается, включая административные и уголовные правонарушения. Мы первые приходим на место происшествия, а потом уже мы решаем, кого вызвать — нужна ли специальная группа криминалистов или мы и наши следова­тели выясним все сами. Абсолютно все. Мы первые.

Ну, скажем, человек может позвонить сегодня в полицию, да? 022. Максимум через три минуты — может, еще и раньше — мы уже находимся на месте. Иногда звонят: вот просто нужна кому-то консультация какая-то, что-то с машиной или ребенок плачет, кушать не хочет. Достаю погремушки и заставляю ребенка кушать.

У нас на многих участках стоят видео­камеры. Если не оштрафуем мы, не за­метим, то обязательно видеокамеры это заметят. Мне взяток ни разу не давали — после того как полицию переделали, всем сказали, что взятки не предлагать. Час­то показывали по телевизору, как какой-нибудь гражданин предлагал инспектору патрульной службы взятку, и его за это арестовывали.

У нас нет никакой статистики — кто сколько должен посадить правонаруши­телей или штрафов выписать. Что касается штрафов — выписываем, естественно. Раньше мы выписывали водителям штрафы на специальных двухлистовых бумагах, а сейчас это все вносится в компьютер. И проверка того или иного гражданина происходит через компьютер. Выдается нам специальный маленький принтер, как кассовый аппарат, и с помощью него выписываем водителю штраф. Водитель уже не должен иметь при себе водительское удостоверение — достаточно сказать фамилию, имя, год рождения. Мы уже пробиваем по базе данных.

А пешеходов почти не штрафуем, это больше психологическая взбучка — три лари, полтора доллара. Вместе с этим штрафом идет просьба: пожалуйста, не переходите. Вы знаете, есть такая тенденция — грузины все постоянно куда-то спешат, у всех свои дела.

Морально устаешь — все время просят: можно не выписывать мне штраф? Ну мы либо словесно предупреждаем, либо выписываем предупредительный бланк — нам не нужно какую-то норму по штрафам выполнять.

А система компьютерная — это ноу-хау, все же помогает в этих условиях не делать элементарных орфографических ошибок. Зарплата у меня немаленькая, в пределах 700 долларов. Вполне достаточно, чтобы содержать семью. Еще есть страховой полис — он очень много значит. Медикаменты покупаем почти бесплатно. Медицинское обслуживание, роды и все остальное — тоже благодаря страховому полису, который вот этой компании оплачивает Министерство внутренних дел. Живы и плодимся».

Профессор

Gigi

Гиги Тевзадзе, ректор Университета им. Ильи Чавчавадзе: «Я возглавил университет в 2006 году, а до этого был профессором и разрабатывал в Министерстве образования программу реформы, которая не закончилась до сих пор.

Мы попытались объединить науку и об­разование в одну систему. Для этого мы присоединили все научные институты к университетам, а Академия наук осталась своего рода клубом известных и заслуженных ученых.

В нашем университете мы сменили преподавательский состав на 99%. Прежним преподавателям предложили выплачивать в качестве пенсии те же зарплаты, которые у них были, или принять участие в конкурсе на общих условиях. Но конкурс был довольно жесткий, потому что на него приходили молодые люди, у которых раньше не было возможности работать в системе Академии на­ук или университетах, но которые были впол­не хорошими научными сотрудниками в некоммерческих организациях. В итоге у нас полу­чился довольно сильный по сравнению с регионами состав. И мы первый университет в Грузии по научной работе.

Профессоров у нас всего двести, ос­тальные — научные работники, почасовики или те, кто по контракту работа­ют. Доценты получают 1 100 лари (около 20 700 рублей. — БГ), а профессора — 1 300–1 700 лари (24 500–32 000 рублей. — БГ), это базовая ежемесячная зарпла­та. У лучших профессоров доходит до 3 000 лари (56 500 рублей. — БГ), если у них есть гранты из-за рубежа или из Фонда Руставели.

А вот у студентов стипендий, к сожалению, нет. Разве что за учебу лучших иногда платит государство, компании или банки.

К сожалению, наш пример не может быть универсальным для всех вузов, потому что в Грузии живет не более 500 человек, которые всерьез занимаются наукой — имеют публикации в зарубеж­ных научных изданиях, получают гран­ты, проводят исследования. И если во всех университетах проводить такие конкурсы, как наш, то результат будет очень плохой.

В Грузии очень много религиозных ­студентов, некоторые входят даже в экстремистские религиозные группы, хотя их очень мало. Года полтора назад эти религиозные экстремисты требовали открыть в нашем университете молель­ню, а когда я отказал, стали требовать моей отставки. Потом случилась эта ис­тория из-за книги Эрекле Деисадзе, которая, если дословно перевести, на­зывается «Тайная х…ня» — это игра слов: по-грузински «х…ня» будет «сиро­ба», а «вечеря» — «сероба». Ее продажа в универ­ситетском книжном стала поводом для небольшой демонстрации, которая переросла потом в огромную манифестацию. При этом студентов среди ­протестующих было человек шесть. В ос­новном — представители Союза православных родителей и молодые профессора. Закончилось все тем, что в университете проходило обсуждение конфликта, транслировавшееся одной из независимых телекомпаний, во время которого ворвались эти «православные родители» и устроили дебош. Потом был суд, после него все затихло».

Галеристка

Rusiko

Русико Оат, владелица галереи совре­менного искусства: «Раньше у нас с мужем был совместный бизнес — New Art Cafe, популярное в Тбилиси место. Мы сде­лали его уже после «революции роз», после реформ, и нам никто не мешал. Прибыли, правда, едва хватало на ­покрытие всех затрат, но мы ни разу не давали никому на лапу, хотя раньше это было в порядке вещей. Потом мы с мужем разошлись, кафе осталось ему, а я открыла свою галерею, в которой представляю молодых грузинских ху­дожников.

Картины продаются, но нельзя сказать, что на искусство в Грузии очень большой спрос. Средний класс пока не настоль­ко богат, чтобы вкладывать в искусство, а для души позволить себе картину могут вообще единицы, поэтому основной покупатель — иностранцы. Надо понимать, что в Грузии живет 4,5 миллиона человек — это слишком маленькая страна для серьезного арт-рынка. Хотя в последние 2–3 года начался очень интересный процесс: сюда едут работать все больше западных художников. Тут гораздо дешев­ле и проще сделать любой проект, произ­водство которого на Западе стоит неве­роятно дорого. Очень многие приезжа­ют на «Артистериум», международный фестиваль в Тбилиси, потому что участие в нем бесплатное. Таким образом они делают здесь себе портфолио, которое потом показывают на Западе.

Галереи современного искусства стали массово появляться в Тбилиси в 1990-е годы, но сейчас знаковых мест осталось 9–10. Дело в том, что большинство из них арендовали помещения в государственных зданиях — музеях и библиотеках, так было дешевле. А с 2004 года началась ре­организация государственной собствен­ности, и естественно, из государственных учреждений всех прогнали, многие после этого больше не открылись. Я тогда снимала помещение в детской библиотеке, и мне тоже не продлили контракт. Причем мой муж в 2000 году продал квар­тиру, чтобы отремонтировать то здание. Но мы не в обиде: это абсолютно правильный закон, хотя и болезненный. В итоге я взяла кредит и купила помещение в Старом городе, в котором у меня теперь галерея, кафе и квартира, где я живу.

К сожалению, бюджета на искусство у Министерства культуры и мэрии Тби­лиси ни на что не хватает. А то, что есть, тратится иногда на странные вещи. На­пример, Саакашвили построил в центре города стеклянный мост Мира, который выглядит как агрессивный имплантат и абсолютно не укладывается в городскую концепцию. Мне не нравится материал, из которого он сделан, доминанты крупных серых труб в сочетании с зеленоватым стеклом. В общем, странная вышла статья расходов бюджета.

Во время революции я ходила на ми­тинги, а после ни разу не была. Сейчас ­бессмысленно устраивать демонстрации и кричать: «Миша, уйди, уйди», потому что плевать всем уже, кто будет президентом. Никто не испытывает сентиментальных чувств к Саакашвили, премьер-министру или кому-то еще из политиков. Их оце­нивают с точки зрения эффективности управления страной. Президента в Грузии больше не любят, его выбирают демократическим путем».

Хозяйка кафе

Salomee

Саломе Кобахидзе, владелец французского кафе Tartine: «Я родилась во Франции, но мои родители грузины, и я приезжа­ла сюда каждый год. В 2006 году приехала сюда работать в киноиндустрии и осталась. Два года назад мы с другом откры­ли первое кафе на улице Абашидзе, а несколько месяцев назад — второе в Мейдане.

В Грузии удобно заниматься бизнесом, особенно если сравнивать с Францией, где государство берет огромный процент и очень высокие налоги. Неудобно другое: здесь сложно добиться типичной французской атмосферы и достать нужные продукты. Когда мы начинали, даже ба­гет было невозможно найти. Еще аренда дорогая: в центре $20–40 за кв. м, и с банковскими кредитами в Грузии очень сложно — решение приходится ждать 2–3 месяца. На Западе банк — твой партнер, а тут они боятся, что деньги не смогут вернуть.

У меня к политическим реформам французский подход: я не могу все время ругать. Грузины сначала ругали Гамсахурдию, потом Шеварднадзе, теперь про Саакашвили говорят: «Пусть уходит, мы сами что-нибудь придумаем». А я предпочитаю новую Грузию.

То, что работы в Грузии совсем нет, — неправда. За последние годы появились туристы, гостиницы, банки, рестораны — это тысячи рабочих мест, у меня в кафе, например, 32 человека работают.

Еще многие недовольны высокими коммунальными платежами: привыкли, что все должно давать государство. Вот пенсионерам действительно тяжело — 100 ла­ри (около 1 500 р. — БГ)в месяц, а электричество и газ — дорогие. Как прожить? Но если говорить про бизнес, то им тут очень комфортно заниматься».

Режиссер

Zaza

Заза Русадзе, режиссер: «Две недели назад я закончил съемки своего пер­вого художественного фильма. Карти­на называется «Складка в моем одея­ле». Сейчас мы его монтируем, прав­да, денег на монтаж пока нет. Действие фильма происходит в Грузии, но в та­ком условном будущем времени. Мы не хотели конкретизировать ни вре­мя, ни пространство. Не хотелось ни­какой политики. Просто молодой па­рень приезжает после учебы за рубе­жом на родину, присматривается к пе­ременам, которые ­происходят в стране, вот и все.

Он немного автобиографичный, ­конечно. Мне самому было 18 лет, когда я уехал из Грузии. Жил в Германии, учил­ся в киношколе. И вернулся уже с конкретной целью — снять дебютную кар­тину здесь, на грузинском языке. Купил себе советскую «Ниву» и начал писать сценарий.

После распада СССР вся кинематографическая инфраструктура в Грузии рух­нула, никакой возможности снимать кино и близко не было. Не было ниче­го, начиная с осветительных приборов. Ну, в 90-е здесь вообще война была. Сейчас все начинает меняться. Грузинский национальный киноцентр (это как в России Федеральное агентство кинематографии) берет на себя финансирование. Но с одним условием — чтобы картина могла заинтересовать иностранного зри­теля. Такая у нас культурная политика: госсубсидии — только на то, что имеет шанс пересечь границы нашей малень­кой страны. Мне, конечно, помогло, что я жил в Европе, у меня был сопродюсер, который работал с Ларсом фон Триером и с Сокуровым, я получил грант от Роттердамского кинофестиваля. Все эти ­факторы сыграли огромную роль.

На всю Грузию у нас сейчас шесть, ну, может, восемь кинотеатров. А в со­ветские времена было 84 экрана, в год продавалось примерно пять миллионов билетов. Ситуация тяжелая, конечно, но она меняется. Например, в этом году Грузия присоединилась к одному из важнейших и больших кинофондов — «Евримаж». Появляются новые режиссеры. Другое дело, что вот это требование о кон­вертируемости кино… Какое кино может пересечь границы? Конечно, немного публицистическое, про то, какая у нас жизнь в Грузии. Вот это на Западе интересно! К искусству это, я думаю, отношения не имеет.

Пару лет назад несколько бизнесме­нов начали вкладываться в кино. По сути, они пытались стать независимыми про­дюсерами, работать с независимыми режиссерами. Но кончилось все разго­ворами про экономию, про то, что надо снимать на цифру, не за 35 дней, а за 15 и так далее. Я думаю, что я тоже незави­симый грузинский режиссер, несмотря на то что меня финансирует государство, — все-таки никто в мою работу не ­вмешивается. Я, честно говоря, даже был удивлен, что мне дали денег — я снимаю не пропагандистскую картину, моя Гру­зия немного похожа на Советский Союз, потому что мы снимаем в зданиях 1950-х годов. При желании в ней даже можно рассмотреть критику системы. Атмо­сфера там немного сюрреалистическая. Много чучел. Фильм так и начинается — герой несет чучело чайки. Бюджет небольшой — около 215 000 евро. Но и это хорошие деньги для на­чинающего режиссера.

На Роттердамском фестивале 2010 года в конкурсе был фильм Левана Когуашви­ли «Дни улиц», вне конкурса — «Суса» Русудана Пирвели, еще какой-то грузинский документальный фильм, я тогда тоже искал деньги на свой проект. Ди­ректор Роттердамского фестиваля даже начал говорить о новой грузинской волне. Но мне кажется, говорить об этом еще рано — потому что возможностей снимать кино в Грузии пока что мало. Российская новая волна — Хлебников, Дима Мамулия, Попогребский — тоже, может быть, малочисленна, но они снимают, у них есть аудитория. А молодые грузинские режиссеры пока сняли всего по одной картине, и шансов снять что-то еще у них немного. Это новую волну и убивает: этой профессией нужно заниматься каждый день. Есть, конечно, и другой формат грузинского кино: двенадцать рекламных агентств посидели вместе, вы­пили вина или водки с ред-буллом, рассказали друг другу смешные истории и на следующий день пошли снимать — вкладывают сами деньги, ищут спонсо­ров на продакт-плейсмент и так далее. Мне не очень интересна эта пластмас­совая безвкусица, которая забывается че­рез две недели. Но она окупается и даже ­приносит какую-то прибыль. Бороть­ся с этой моделью кинопроизводства невозможно.

В год в Грузии снимается около де­сяти картин — те, которые полностью или частично финансируются Министер­ством культуры. Это более-менее приличное кино. Для такой маленькой страны, как Грузия, я думаю, это нормально. Были времена, когда здесь и одну картину в год не могли снять.

Те 84 кино­театра, которые были тут в советские времена, есть до сих пор, просто не работают. Часть кинотеатров уже ­продана, а часть пока на балансе кино­студии «Грузия-фильм». Так что теоре­тически любой может стать дистрибью­тором — захотеть, чтобы в его малень­ком городе, в Цхалтубо или Кутаиси, был кинотеатр, найти финансирование в том же «Евримаже». Но пока ничего никуда не двигается. Русского рынка для грузинского кино уже тоже не существует. Кому нужна маленькая картина из Грузии? В какой российский или даже восточноевропейский прокат она попадет? Ну разве что получит приз ка­кого-нибудь фестиваля, да и то. «Грузия-фильм», кстати, до сих пор существует, там есть и лаборатория, которую они купили, но к ним никто не идет. Я тоже пленку проявлял в Мюнхене, а не в Тби­лиси. Вроде как у них огромные планы, но, думаю, быстро там ничего не будет.

Продюсировать свой фильм я решил сам. В Грузии есть продюсеры, но пос­ле немецкой киношколы мне с ними сотрудничать как-то… У меня в голове все более логично устроено. По край­ней мере никого, кроме себя, я винить не смогу.

Я очень рад переменам, которые переживает сейчас Грузия. Мое детство пришлось на девяностые, в центре Тбилиси, на Руставели, шла война, электричества не было. Я очень хорошо помню, как отправлял свою заявку в киношколу. Составил ее, ходил с дискетой и не мог найти место, где одновременно были бы компьютер, принтер и электричество. Вот так. Вот это девяностые. А сейчас, конечно, все по-другому. По крайней мере мы не ­мерзнем и есть свет.

Я хорошо помню 2003 год, «революцию роз». Я был в Амстердаме, писал сценарий. Мы смотрели телевизор с моими друзьями, Би-би-си показывала демонстрации. Все мои друзья были в страшной эйфории. И я тоже, потому что все перемены, которые происходят в Грузии, они всегда выглядят одинаково — либо одним махом все хорошо, либо нет. Хотя понятно, что за один день ничего измениться не может. И перемены, которые сейчас идут, — они не слишком продуманные.

Взять, например, образование. В советское время все-таки была система. Были люди, владеющие профессией. В пост­советское время этих людей начали ра­дикально прессовать — вы, мол, красная интеллигенция, коммунисты. Вроде как мы, новое поколение, выучились на Западе и знаем, как надо — а вы кто? В результате поколение отцов просто перестало разговаривать с поколением сыновей. А профессионалов больше не осталось. Вот мы снимали на пленку — никто из ­мо­лодых людей на площадке не может банально пленку зарядить в магазин. Слава богу, нашелся человек по имени Сулико, который на киностудии много лет проработал.

Мне, честно говоря, кажется, что советская ментальность так быстро никуда уйти не может — мы это видим не только в Грузии, но и в России, и в других постсоветских государствах. Все равно получается чуть приукрашенная советская модель — цветная и с лампочками. Поэтому с переменами нужно быть осторожней. Многое получается, с полицией точно получилось. Мне стало удобнее жить в своем городе, я больше не боюсь ходить по улицам. Но я боюсь того, что вот опять все может перевернуться и измениться».

 






Система Orphus

Ошибка в тексте?
Выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter