В начале февраля Яна Корецкая — создательница бренда «Нате, носите» — открыто рассказала о пережитых в детстве домогательствах со стороны отчима. Девушка подала заявление в Следственный комитет и попросила огласки, опасаясь, что его не примут из-за сроков давности (истории более 10 лет). Сейчас ведомство официально приняло документ и передало «для организации рассмотрения» в следственный отдел по Выборгскому району Главного следственного управления РФ по Санкт-Петербургу.

 

Отчим Корецкой — Денис Завьялов, художник по свету в театре «Левендаль» в Петербурге. Почти сразу после признания Яны его страница на сайте учреждения была скрыта или удалена. Сейчас она также недоступна. «Большой Город» направил запрос в «Левендаль», но на момент публикации этого материала не получил ответа.

С Яной мы поговорили о том, что ей пришлось пережить, когда она была подростком, о чувстве вины из-за этого, внутренних противоречиях и долгом пути к восстановлению. Это взгляд от первого лица, о том, как травма детства не исчезает с годами. А также возможность обратить внимание на свою ситуацию, чтобы виновный понес справедливое наказание.

 

 

От молчания к заявлению

— Я решилась рассказать только сейчас, потому что стала морально готова. Моя терапия — и фармакологическая, и психотерапевтическая — дала такие результаты, что я стала способна это выдержать. Раньше это было невозможно просто по причине моего ментального состояния. Мне действительно помогло то, что я стала достаточно сильной и взрослой. И также мне помогли люди, которые рассказывали свои истории публично. В частности, я страшно благодарна Юлии, которая сделала «Тебе поверят», — она была одной из первых, кто настолько громко об этом заявил.

Все эти годы мне было страшно и стыдно. Казалось, что это со мной что‑то не так. Что если такое происходит, значит, я неправильная. Человек смог сделать так, что в течение пяти лет другой значимый взрослый, который от меня не отворачивался, ничего об этом не знал (имеется в виду мама. — Прим. ред.). Даже притом, что семья была достаточно свободной и открытой, я не смогла сказать. У меня нет ответа почему, кроме того, что страх и вина были сильнее всего.

Три года назад я рассказала все маме. Для нее это был удар. Сейчас я верю, что она действительно ничего не знала. Она сама в терапии и при этом на моей стороне в вопросе заявления и готова свидетельствовать против него в суде. Наши отношения сейчас даже лучше, чем были, потому что исчез неозвученный вопрос, который висел между нами.

Летом 2025-го появилась готовность написать отчиму. Я поняла, что морально готова этим заниматься. Сначала я попробовала договориться в досудебном формате о компенсации моего психиатрического лечения. Выходит примерно 40 тысяч рублей в месяц, чтобы просто держаться на плаву, иметь возможность работать и жить. По сумме, которую я уже потратила на лечение, я могла бы купить квартиру в Ленобласти. Но я трачу эти деньги на то, чтобы выживать.

Договориться в итоге не получилось: он начал манипулировать и предложил 10 тысяч рублей в месяц — до своей пенсии в 2037 году. Для меня это выглядело как попытка очень дешево откупиться, поэтому мы с моим юристом направили ему досудебную претензию — на это он уже никак не ответил. После этого я подала заявление.

 

 

Главный взрослый в доме

— Мой биологический отец рано ушел из семьи. Довольно долго у меня в голове был образ какого-то папы, который сейчас придет и меня спасет (от давления и домогательств отчима. — Прим. ред.), но когда я по своей инициативе с ним познакомилась, то поняла, что это точно не тот человек. Два года назад он, к сожалению, погиб.

Первый раз мама начала встречаться с Завьяловым, когда мне было года три. Тот период я не особо помню. Потом они расстались и сошлись снова, только когда мне было семь лет, перед моим первым классом. Тогда он стал главным взрослым в семье. Есть история, которую мама вспоминает со смехом, а я сейчас понимаю, насколько она страшная: однажды я спросила ее, есть ли дома кто-то из взрослых, имея в виду не ее, а его. Для меня именно он был взрослым.

Я чувствовала от отчима любовь и заботу. Думаю, это и стало причиной, почему насилие стало возможным. Если бы я воспринимала его в штыки, провернуть это было бы гораздо сложнее. Изначально он начал проявлять ко мне больше строгости, чем я привыкла в жизни с мамой, а потом, с началом насилия, как будто потеплел, стал более заботливым. Так во мне закрепился паттерн: чтобы тебя любили, нужно терпеть насилие.

 

 

Это длилось пять лет

— Даже если мы оставались вдвоем на 15 минут. Плюс мама также работала в театре, график очень хаотичный. Я помню очень отчетливо первый эпизод, мне было одиннадцать. Я спала у себя в комнате. Проснулась от странного ощущения — скорее всего, он потрогал рукой мои половые органы и ушел. Мне было дико страшно. Тогда я еще не понимала, что произошло, и мы этого не обсуждали, но потом, когда насилие стало системным, все уже встало на свои места.

Длилось это пять лет — и не пару случаев, а практически каждый раз, когда мы оставались одни даже на короткое время: он начинал меня трогать, делать сексуализированные комментарии. Он трогал мою грудь, половые органы, ложился на меня, обсуждал со мной сексуальные практики. В какой-то момент он поставил скрытую камеру в душе, показывал мне видео и шантажировал тем, что выложит его, если я не буду позволять ему мыть меня. Я всегда пыталась убрать его руки, отодвинуться, но тело цепенеет в этот момент, ты не можешь ни говорить, ни двигаться, ни уйти из дома. Ты просто как такая оцепеневшая кукла сидишь и ничего не можешь.

Когда все закончилось — ничего не закончилось

— Когда мне было лет 16, мама с отчимом расстались, а он уехал. После этого я еще какое‑то время продолжала с ним общаться, мы встречались несколько раз, и я даже приезжала к нему домой. Сейчас мне сложно это объяснить иначе, чем тем, что мне казалось, что он меня любит. Мне казалось, что это и есть любовь. Этот паттерн — что чтобы тебя любили, нужно терпеть, что тебя насилуют, — я выковыриваю из себя до сих пор.

Постепенно начали проявляться последствия. Депрессивные эпизоды, чувство ужаса и вины, сложности в отношениях. Мне сложно строить близость, сложно заниматься сексом. Были панические атаки, которые доходили до судорог. Были суицидальные попытки и селфхарм. Девять лет назад меня положили в клинику Бехтерева в Петербурге, где мне диагностировали биполярное расстройство. С этого момента я начала медикаментозное лечение, которое не прерывала ни разу. Скорее всего, оно со мной пожизненно.

Фармакологическое лечение подбирали очень долго. Более‑менее рабочую схему нашли только сейчас, спустя девять лет. И я уже почти год прохожу EMDR‑терапию — метод, который работает с ПТСР. У этого метода в отношении меня есть подвижки. Я надеюсь когда‑нибудь дойти до состояния, которое можно назвать условно здоровым.

Что делать — и чего не стоит

— Когда я уже после мамы решилась рассказать публично, я думала, что почувствую освобождение. Пока что я чувствую только шок. Возможно, ощущение облегчения придет позже. Мне помогло рассказать маме. Помогло рассказать близким людям. Но важно отметить: оценивайте свои силы и свою безопасность. Не нужно идти в суд или в публичность, если вы к этому не готовы. Берегите себя.

Такого рода насилие не остается в детстве. Оно не стирается через десять или двадцать лет. Оно определяет всю дальнейшую жизнь. Дальше большая удача, если получится себя склеить — как в технике кинцуги, когда битую посуду склеивают золотом. Но прежним ты уже не будешь.

Кондрат Горишний

адвокат Яны

   

— Заявление о преступлении может быть подано несколькими способами: устно, тогда оно заносится в соответствующий протокол, и письменно. Письменное заявление могут принять лично, почтой либо через форму на сайте соответствующего органа, который правомочен их принимать. Важный момент — предупреждение заявителя об уголовной ответственности за заведомо ложный донос по статье 306 УК РФ. Об этом стоит сделать отметку в заявлении.

Я придерживаюсь точки зрения, что стоит сокращать до смысла содержание заявления, как и любого процессуального документа. Только изложение фактов с обязательным отражением обстоятельств, подлежащих доказыванию. Дополнительные пояснения лучше дать потом, при опросе. Квалификацию деяния указывать не обязательно, особенно если нет юридического образования. С Яной мы сделали именно так. Следствие само определит, по какой статье или статьям возбудить дело. В нашем кейсе при установлении оснований для возбуждения возможно привлечение по нескольким составам, содержащимся в главах 18 и 25 УК РФ, некоторые из которых являются тяжкими и особо тяжкими.

Перспективы на данном этапе оценивать сложно. В случае возбуждения дела возможно доведение его до суда и приговора, притом что лицо, в отношении которого оно возбуждено, настаивает на своей невиновности. В нашем случае истечение сроков давности привлечения к уголовной ответственности пограничное. По особо тяжким преступлениям такой срок составляет 15 лет. По сведениям Яны, совершение преступления в отношении нее было завершено в 2011 году. В идеале следствию предстоит установить конкретный момент.

Если 15 лет прошло, то у подозреваемого (обвиняемого) есть право на прекращение уголовного преследования в связи с истечением сроков давности. Это нереабилитирующее основание. Фактически лицо соглашается с прекращением дела без установления его невиновности. В таком случае за потерпевшей остается право взыскания с этого лица морального вреда и ущерба.

 

Фотографии: личный архив Яны Корецкой