27 января издательство Ad Marginem выпускает в продажу перевод работы 1970 года французской писательницы Симоны де Бовуар. «Старость» вышла спустя 20 лет после публикации «Второго пола» и не уступает ему в монументальности. Философ здесь рассматривает старение как биологический феномен, находящийся в экономическом и культурном контексте.

В первой части де Бовуар обращается к данным биологии, этнологии, истории и социологии, а во второй исследует внутреннюю жизнь людей старшего поколения. Говорит об их отношении ко времени, обществу, собственному телу, а также к семье, одиночеству и смерти.

Текст Симоны помогает в поиске ответа на вопрос, что такое старость и что значит стареть, почему мы боимся и отказываемся принимать в других и в себе естественный процесс. «Большой Город» публикует отрывок работы. 

«Старость»

Мало найдется сегодня во Франции вопросов более спорных, чем вопрос пенсионного возраста. Геронтологи выражают сожаление по поводу того, что пожилые люди обречены на бездеятельность, которая лишь ускоряет их физическое и душевное разрушение. С другой стороны, профсоюзы категорически возражают против повышения пенсионного возраста и даже требуют его снижения. Их главный аргумент состоит в том, что пожилым рабочим нужен отдых. Они допускают, что избыток досуга может быть опасен. Но при существующих условиях труда продление рабочей жизни несет в себе еще больший риск. Проведенный среди парижских рабочих и опубликованный доктором Эскоффье-Ламбьоттом в Le Monde в 1967 году опрос показал, что их физическое и психическое состояние заметно хуже, чем в среднем у парижанина. Были опрошены квалифицированные рабочие в количестве 102 человек, выбранных случайным образом из картотеки крупного автомобильного завода. Еще до 55 лет у них наблюдалось повышенное артериальное давление, учащенное сердцебиение, выраженная мышечная слабость, большое число сердечно-сосудистых нарушений, расстройство сна — все это встречалось гораздо чаще, чем в среднем по населению. Также наблюдался преждевременный упадок интеллектуальных способностей. В современных обществах физический труд, возможно, и стал менее тяжелым, поскольку требует меньших усилий, чем раньше; но возросший темп работы в сочетании с крайней фрагментацией труда только усиливает изнашивание. Как я уже говорила, это разрушение не является следствием естественного старения, а вызвано самим трудовым режимом: пока он не будет коренным образом изменен, необходимо защищать право пожилых рабочих на отдых.

С другой стороны, профсоюзы возражают, что в экономике, основанной на прибыли, нельзя допускать создания дешевого резерва рабочей силы, своего рода субпролетариата, который предприниматели могли бы подвергать сверхэксплуатации, ослабляя тем самым эффективность борьбы рабочих. Эти аргументы — решающие. Общество в его нынешнем виде навязывает нам чудовищную дилемму: либо пожертвовать миллионами молодых, либо обречь миллионы стариков на жалкое прозябание. Все сходятся на том, что первая альтернатива неприемлема; остается вторая. И проблема уже не ограничивается больницами и приютами: само общество становится для стариков одной огромной «умиральницей».

Когда у пожилых людей спрашивают, хотят ли они продолжать работать или предпочитают уйти на покой, самое печальное в их ответах то, что они всегда ссылаются на отрицательные причины. Если они выбирают труд, то из страха перед нищетой; если отказываются от него, то чтобы поберечь здоровье. Но ни один из этих путей не воспринимается ими как источник подлинного удовлетворения. Ни труд, ни досуг не оказываются для них способом самореализации; ни то ни другое не является свободным выбором.

Горц убедительно показал в книге «Трудный социализм», что принудительному труду соответствует пассивное потребление. Ни на своей работе, ни в своем потреблении «молекулярный индивид» не у себя. А ведь старость — это как раз не труд, чистое потребление; «пассивный досуг» всей предшествующей жизни завершается в окончательном, великом «пассивном досуге» пенсии: человек вяло доживает, ожидая смерти.

Трагедия старости — это радикальное разоблачение калечащего жизненного порядка: системы, которая не дает подавляющему большинству ни единой причины жить. Работа и усталость маскируют эту пустоту; но она обнажается в момент выхода на пенсию. Это не просто скука, а нечто гораздо более серьезное. Постарев, работник теряет свое место в мире — потому что на самом деле ему никогда и не отводили такого места, просто раньше у него не было времени на то, чтобы это понять. А когда он это осознает, на него обрушивается своего рода отчаяние и остолбенение.

Перед лицом этой реальности все «восхваления старости» оказываются не более чем мандаринскими излияниями, адресованными тем, кого некогда именовали эвпатридами. На протяжении веков писатели заботились исключительно о них. Лишь мимоходом, в одной-двух строках Цицерон и Шопенгауэр признают, что быть старым и бедным — это положение невыносимое, даже для мудреца. Но тут же они отступают и начинают восхищаться тем, что возраст освобождает от страстей. Сегодня мы знаем, что выражение «старый и бедный» образует почти что плеоназм. Если старость и освобождает от страстей, то лишь затем, чтобы довести до предела те нужды, которые она не в силах удовлетворить; старики голодают, холодают и от этого умирают. Только тогда, в самом конце, небытие «освобождает» их от тела, но до того оно существует как непрекращающаяся мука, как фрустрация и страдание. Ни в какой иной области бесстыдство культуры, которую мы унаследовали, не проявляется столь явно.

Некоторые старики воспринимают свое положение как настолько невыносимое, что предпочитают смерть «пытке существования». Старость — это, безусловно, тот возраст, на который приходится наибольшее количество самоубийств. Первым, кто составил статистические таблицы, демонстрирующие, как процент самоубийств растет от 40 до 80 лет, был Дюркгейм.

Число самоубийств среди мужчин значительно выше, чем среди женщин. Статистические данные из других стран согласуются с таблицей Дюркгейма, как и данные, собранные позднее Морисом Хальбваксом и опубликованные в 1957 году в журнале La revue lyonnaise de médecine.

Новые статистические данные показывают, что во Франции на пожилых людей приходится ¾ всех добровольных смертей. В возрастной группе до 55 лет фиксируется 51 самоубийство на 100 тысяч человек; после 55 лет — уже 158. Согласно докладу OMS за 1960 год, наивысший уровень мужских самоубийств наблюдается в возрасте 70 лет и старше — в Великобритании, во Франции, в Италии, Бельгии, Нидерландах, Португалии, Испании, Швейцарии, Австралии. Максимальное количество женских самоубийств приходится на возраст на десять лет раньше и значительно ниже, чем показатели у мужчин. В Канаде, среди афроамериканцев в США, а также в Норвегии и Швеции пик самоубийств наблюдается в возрасте от 60 до 69 лет. Среди пожилых людей самоубийство представляет собой более частую причину смерти, чем туберкулез легких, хотя последний по-прежнему уносит множество жизней. В целом уровень самоубийств с Первой мировой войны снизился (в США он уменьшился примерно на ⅓), но среди людей старше 60 лет это снижение едва заметно. В Соединенных Штатах, по данным С. де Грации, 22 из 100 тысяч сорокалетних совершают самоубийство; с возрастом этот показатель растет и достигает 697 на 100 тысяч у людей 80 лет. Некоторые самоубийства стариков происходят после затяжных невротических депрессий, не поддавшихся лечению; но в большинстве случаев это закономерные реакции на безысходную, отчаянную, невыносимую жизненную ситуацию. В своей книге «Самоубийство в старости» (1941) Груле утверждает, что психоз крайне редко является причиной суицида в преклонном возрасте. Он объясняется социальными и психологическими факторами: физическим и умственным упадком, одиночеством, праздностью, дезадаптацией, неизлечимой болезнью. По его мнению, речь здесь идет не о разовом депрессивном эпизоде, а о следствии всей прожитой жизни.

Один из самых безнадежных аспектов положения стариков — это их полная неспособность его изменить. 2,5 миллиона нуждающихся пожилых французов разъединены, между ними нет никакой солидарности, у них нет рычагов давления, поскольку они больше не играют никакой активной роли в экономической жизни страны. В Ницце стариков сосредоточено особенно много: они составляют 25 % населения, и их голоса имеют вес на выборах. Но они равнодушны друг к другу и остаются изолированными, не образуя настоящего сообщества. Сама идея социальных изменений внушает им страх: они всегда ожидают худшего. Они голосуют за консервативных кандидатов. В Соединенных Штатах пожилые люди иногда обладают определенным политическим весом; выйдя на пенсию, они охотно переселяются во Флориду или Калифорнию, и в ряде мест — особенно в Сент-Питерсберге во Флориде — составляют значительную часть электората. Кроме того, в специфическом контексте американской политической жизни удалось создать новые политико-экономические институты, где пожилые люди действительно влиятельны. Но все это касается только привилегированных. Нуждающиеся не переселяются во Флориду и не обладают никаким политическим влиянием. Это слабые, задавленные, беспомощные люди.

Обложка: Ad Marginem