К весенней ярмарке Non/fiction издательская программа музея «Гараж» представила читателю эссе искусствоведа Михаила Алленова «Длинные-длинные семь разговоров сентиментального путешественника окрест „Длинной-длинной руки“» о творчестве советского художника и графика Виктора Пивоварова. Текст сопровождается обширными комментариями его сына — уже российского современного художника Павла Пепперштейна, написанными специально для настоящего издания.

Эссе Алленов написал в 2011 году для каталога выставки Пивоварова, но оно осталось практически незамеченным для теоретиков и любителей искусства. Здесь автор показывает, насколько эффективным может быть устаревший инструментарий для анализа современного искусства. А издатели обещают, что именно комментарии Пепперштейна не только углубляют и расширяют теоретический дискурс, но и согревают его теплом родства.

«Большой Город» публикует первый разговор.

Разговор первый

Промежуточный итог: изображение, «обнаруживающее свойства знака», первообразом которого является письменная буква-слово, предполагает плоскость, перпендикулярную направлению взгляда, то есть закрывающую перспективу — глубину пространственно-временного континуума. «По жизни», «чисто конкретно в натуре» эта плоскость имеет множество разновидностей: стена, дверь, ворота, стенд, щит, афиша, плакат, занавес, ширма, школьная доска, книжная страница, альбомная страница, обложка, обертка, таблица, диаграмма, карта, витринное стекло, экран... Но чтобы исполнять функцию предъявления знака, она не должна «знать» о своих конкретных перевоплощениях «в натуре», подобно тому, как для того, чтобы прочитать то, что начертано, скажем, на стекле, мы должны отрешиться от его предметных свойств, то есть способности отражать то, что перед ним, и делать видимым то, что за ним. В этой отрешенности она есть «вещь, не данная нам в ощущении», то есть попросту эйдос, ноуменальный образ границы между здесь и там. В феноменальной сфере образ и подобие этого ноумена «волнующе амбивалентен», точнее, сфероидально биполярен, располагаясь между двумя полюсами: на одном — только буквенная строфика, на другом — просто пустая страница.

Виктор Пивоваров. Свитки из цикла «Урок китайского» (1998)

Изумительна логика, с какой у Пивоварова разворачивается этот образ плоскости-преграды едва ли не во всем спектре смыслопорождающих преломлений в магическом кристалле художественного разума, известного под именем творческой интуиции. На одном полюсе располагаются свитки с буквами псевдоиероглифов... Кстати, сам принцип иероглифики — рисованные буквы, прочитываемые как декоративная вязь на плоскости до и независимо от знания значения знака, — здесь продемонстрирован с мягким юмором по отношению к нашей способности и желанию переквалифицироваться в новых Шампольонов. Украшенная плоскость бумажного полотна остается самодовлеющей зрелищной ценностью, безотносительно к тому, догадаемся ли мы в этих письменах распознать розу в саду, тень на окне, а тем более подпись художника и название «Уроки китайского» в виде как бы печатей в овальных пиктограммах. На том же полюсе — свитки с текстами, где описывается, например, суета города и шорохи леса, а в них, как «мене, текел, упарсин», буквально между строк проступает: «Пусто вокруг, зачем это все», а это значит, между прочим, — зачем все эти письмена, которые ввиду этого должны бы исчезнуть за ненужностью, а вместе с ними и эти вечные — «что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» — ламентации по мотивам Экклезиаста: «Все суета сует и томление духа». Итак, письмена исчезнут — и что же? Да просто останется чистый лист.

Вот это и есть другой полюс — скажем, завершающий альбом «Желтый» — чистый лист — тот самый, о котором говорится «начать с чистого листа»; здесь он, однако, показывается в конце. Страница за страницей проходят изобразительные мизансцены со словесным сопровождением, излагающим историю кого-то-где-то-тут по прозвищу Желтый; финальный зрительный образ пустого листа выступает в этом повествовательном цикле как олицетворение внесловесного бытия, как немота. За этим пределом простирается мир, каким его можно представить на черте гамлетовcкого The rest is silence, представляющего инверсию самого знаменитого в мире начала — «В начале было Слово». То есть на черте, где послесловесное молчание смыкается с дословесной тишиной. Однако тут же припоминается, что и тишина бывает разной: бывает грозная, томительная, тягостная, мертвая тишина, бывает глухая, то есть неспособная реагировать на звуки, и бывает звенящая, а также гулкая тишина, готовая к восприятию звукового эха. Все это такие свойства тишины, которые характеризуют ее чуткость к резонансам, ее атмосферу, тембр — колорит. А это уже «плоскость» изобразительной метафорики. Так и чистый лист — синоним тишины — оказывается причастным этой метафорике, что и фиксируется словесными «титрами», сопровождающими снизу зрелище чистого листа: «Только листы... становились все желтее и желтее». Нашему воображению предлагается увидеть эту незаполненную поверхность в режиме неопределенно растянутой временной длительности, где она набирает интенсивность желтизны, так что если неопределенность равна бесконечности, то эта желтизна будет совпадать с образом вечности. То есть попросту она предстает в перспективе превращения в иконописный золотой фон.

Виктор Пивоваров. Из альбома «Желтый» (2001)

По своему происхождению из вечности, где в Ничто дремлет Все, эта желтизна имеет и другую версию, к тому же прямо соотносящуюся не с образом иконописного золотого фона, а со скрытой первоматерией образнóго, иконного письма. Это цвет яичного желтка. Мы здесь оказываемся перед той безвидностью и пустынностью, где все снова и снова начинается с чистого листа или ab ovo — от яйца, подобно тому, как у нас, на Руси, все начинается тоже с яйца, в смысле с курочки Рябы. А в этом яйце не заключен ли весь «театр абсурда»? В самом деле, о чем, собственно, эта сказка, каков смысл того, что там произошло? Может быть, это знает Пивоваров: эта его изографическая сказка о Желтом так и начинается — с «изображения образа» или с идеограммы Яйца. А дальше все движется к концу, сиречь к началу — к чистому листу, выстраиваясь внутри этой циклической траектории «строго как попало». Эта изумительная формула абсурдистского катарсиса (из «Алисы в стране чудес» в переводе Бориса Заходера) как нельзя более точно выражает логику изословесной интриги — от Яйца к Чистому листу — в упомянутом «пивоваренном» альбоме. (Между прочим: сказка про курочку Рябу как знаковый образ, своего рода прорисованный мышиным хвостиком иероглиф необъяснимости, фигурирует у Пивоварова — так, между прочим — в одном из автобиографических фрагментов.)

Комментарий П. Пепперштейна к разговору 1

Последнее утверждение может стать объектом философского сомнения. Если письмена исчезнут, то для чего же тогда существовать чистому листу? Чистый лист произвести не так уж просто и не так уж дешево. К тому же (как сообщает нам современное знание) экологически небезопасно. Если письмена исчезнут, чистый лист либо исчезнет вместе с ними, либо будут изобретены иные причины для его существования. Всеприсущая современность опять же нашептывает нам: если письмена (буквы) исчезнут, останутся цифры. Цифры на светящемся экране. А когда потребуется, эти цифры вновь можно будет преобразовать в письмена, в буквы или еще в какие-либо знаки.

Пивоваров намекает на то, что известный вопрос «Что было раньше: курица или яйцо?» — этот вопрос яйца выеденного не стоит. Мы ждем, что из яйца появится цыпленок (Желтый), но он так и не появляется («Годо не придет...»). Цыпленок (в отличие от утенка, от уточки) так и не становится прочным элементом пивоваровской иконографии. Вглядываясь в дальнейшие произведения, мы можем убедиться, что из яйца рождается не цыпленок, а яичница! Причем — глазунья. У нее всегда два желтка — это два «больцмановских глаза» — они пристально взирают в космос, пока их не сожрут.

Фотографии: «Гараж»