В издательстве «Новое литературное обозрение» вышел второй роман молодой писательницы и переводчицы с французского Наташи Гринь. Героиня ее автофикшена «Не место» отправляется в Медон — предместье Парижа, где провела 14 лет изгнания Марина Цветаева. Поднимаясь к парку Обсерватории, одной из здешних точек притяжения семьи Эфронов, вслушиваясь в обрывки воспоминаний старожилов, всматриваясь в фотографии 100-летней давности, через историю поэтессы героиня пытается приблизиться к собственной — о разлуках, укоренении и поиске своего места на чужой земле.

Параллельно разворачивается другая история — в Париже конца 80-х. Два молодых документалиста случайно спасают от огня личный архив Константина Родзевича — советского шпиона, участника Испанской войны, французского Сопротивления — и возлюбленного Марины Цветаевой, героя ее «Поэмы Горы» и «Поэмы Конца». Роман включает в себя подлинные архивные материалы из личного архива Родзевича, обнаруженного автором в Париже.

«Большой Город» публикует отрывок из исторической части романа.

— Не то, не то, не то, а, вот она, наша фаллическая мадонна! — Брюно торжественно вынул из стопки два снимка. — Ну шедевр, ну что тут сказать? Жаль, мы ее в фильм не сможем вставить. Эх, а как бы хотелось…

— Ну почему не сможем? — с барочной иронией произнес Алан, потянувшись рукой к отложенным кадрам. Зацепил их пальцами, продвинул по столу и взял в руки, повернулся на свет и сфокусировался. Да, это была она, та самая фаллическая мадонна — средневековая женская голова, посаженная, как ручка шпаги, на чрезмерно физиологически набухшую деревянную шею. Задумчиво вертя карточку в руках, Алан размышлял, что неплохо было бы выяснить, кто эта женщина и кем она приходилась старику-хозяину, среди его бумаг было немало писем и женских портретов, она могла бы быть его бывшей женой или какой-нибудь тайной любовницей — такие, как этот старик, наверняка живут своей шпионской работой даже собственную жизнь, да и само композиционное решение этого экспоната будто закономерно навевало эту мысль.

Он обернулся на Брюно и, изменив голос так, чтобы походить на древнего сотрудника центральной галереи, музейно пропел:

— Ну знаете, если подать все «правильно», — он сделал из пальцев двух зайчиков, — так сказать, как часть внутреннего мира автора, как аллегорию, как отражение травмы… Сейчас вообще любят, чтобы было жутко и интимно одновременно.

Фотоснимок деревянной скульптуры авторства Константина Родзевича. Coll. «La Contemporaine»

— Надо будет только связать эту даму с Гражданской войной в Испании, чтобы даже Базан не подкопался, и дело в шляпе, — полушутливо, но и полусерьезно заметил Брюно. От горячего кофе он раскраснелся и будто расширился, отчего стал похож не просто на птицу, но на отца большого птичьего семейства, всю ночь не дававшего ему спать.

Алан еще раз глянул на фотографию деревянной фаллической мадонны и тем же образом, прижимая ее двумя пальцами к столу, продвинул ее обратно к другому краю, где сидел друг, вернул. Идея выставить этот объект как искусство, да еще и публично, организовав выставку, казалась ему совершенно безумной, обнаженные деревянные женские силуэты, безликие и неузнаваемые, вкрапленные в коллекцию рыбовидных ваз и полых сухоцветов стариковского авторства, еще куда ни шло, но это — его электрически передернуло — выставлять это на всеобщее обозрение, хоть он и сомневается, что зрителей будет много, — все равно что совершить акт эксгибиционизма или превентивного разоблачения. Странно, что, несмотря на довольно большое количество женщин на фотографиях молодости и зрелости хозяина квартиры, на ту женщину, что стоит с ним рядом, держа на руках ребенка, явно его ребенка, светловолосую девочку в блестящей ворсистой шубке, или на ту, что он снимал где-то тут, в Париже, на среднеформатную камеру, выдавшую ему черно-белый квадратный снимок улыбающейся блондинки лет пятидесяти, наконец, на ту, что была подписана не его почерком именем Ида, — располагающее лицо, убранные назад вьющиеся каштановые волосы, открытый взгляд, — скульптура фаллической мадонны воспроизводит лицо какой-то другой женщины, которой на снимках нет. От этого становилось еще больше не по себе (не убил ли он ее?), и, хоть существовала вполне реальная возможность, что они не видели ее фотографии просто потому, что пока что разобрали не все бумаги и документы, внутренний голос говорил Алану, что снимка этой женщины они и не найдут. Что, безусловно, он есть, еще хранится где-то у этого старика, но уже не в этой квартире, не в этих коробках, набитых счетами и маловажными деловыми бумагами, преимущественно годов 1960-х, не в серой папке с документами, где среди прочего они нашли белоэмигрантскую бумагу 1920-х, удостоверяющую его личность паспортно-пропускным отделением Константинополя, и свидетельство об окончании юридического факультета Пражского университета, выданное тогда еще молодому Родзевичу Константину Болеславовичу 29 июля 1924 года в Праге. Когда и при каких обстоятельствах он оказался во Франции, друзья пока что еще не понимали, точнее — не знали, пустых мест в строящемся плане его биографии было еще много, особенно тех, что зависели от документов на русском, с которым Алан был все-таки на очень почтительном «Вы» — в зависимости от темы.

— Знаешь, — вдруг прервал его мысли Брюно, — а что, если и правда, без шуток, ну, попробовать разыскать его, этого Родзевича?

Фото из личного архива Константина Родзевича, период Первой мировой войны (Родзевич — слева). Coll. «La  Contemporaine»

— Чтобы что?

— Ну, чтобы по-настоящему записать с ним интервью, расспросить его про все это, не только про Интербригады и Молу, а про революцию, Константинополь, Прагу, про Париж, там была еще старая-старая фотография, где он в погонах, значит, был военным не только за границей, и…

— Ага, и в конце беседы у него остановится сердце от нахлынувших воспоминаний, и мы будем виноваты в его смерти. Прекрасная идея. Потом родственники подадут на нас в суд, и мы с тобой снова сядем вместе, только теперь в тюрьму, а не за студенческую парту, чего и боялась наша любимая мадам Гаро, — протараторил Алан, натянув брови на лоб. — Даже не думай об этом, я чувствую, куда ты клонишь: нет, Базану хватит и того, что мы нашли Анри Пелисье, он даст нам материал про битву при Гвадалахаре и оборону Мадрида, про роспуск бригад и Сопротивление, вот это все, мы добавим испанский военный паспорт нашего старика, это, вообще-то, реликвия, даже у Пелисье его не осталось, и, если найдем что-то еще по теме, на этом все. Сверх того, что просят, мы делать не будем. — Алан запил высказанное уже подостывшим кофе, как бы тем ставя точку, и внутренне удивился самому себе и своей внезапной категоричности, так несвойственной его спокойному, замкнутому характеру.

— Ну ты даешь, ты, случайно, не его внук? — все так же весело причмокнул Брюно. — Такая страстная защита объекта наблюдения — это, между прочим, симптом. Можем потом записать в отчет: «Обнаружено чрезмерное отождествление с субъектом исследования. Требуется терапия».

— Очень смешно, — буркнул Алан в ответ. — Мне просто кажется… просто я понимаю, что существуют границы допустимого, особенно когда речь идет про частную жизнь, а жизнь этого старика была явно не сахар. И у нас с тобой не программа по охоте за привидениями.

— Да, да, а моя фамилия не Пуаро, и очень жаль, что так. Но признай, это было бы красиво, — отчего-то не унимался Брюно. — Старик-эмигрант из Российской империи, — он мечтательно уставился в потолок, — сидящий у окна, выходящего в цветущий сад французского пансионата. Его голос, слабый, но живой. Он вспоминает, как бежал из Севастополя на последнем судне, следующем в Константинополь, как посещал лекции по праву в Праге, как шагал по улицам Мадрида с винтовкой, как работал на Союз, приказавший ему убрать сначала Эмилио Молу, потом Льва Седова — ну, если, конечно, мои догадки верны. Ну разве тебе не хочется это все услышать? Ведь он почти призрак, — добавил Брюно к сказанному, — может, ему осталось жить два дня. А Базан нам после всего выдаст премию в двойном размере и наконец-то повысит до постоянного формата или даже до редактора.

Алан отвел взгляд, будто искал ответ где-то за пределами кухни, в пространстве, которое виделось ему одному, захватывающем и стены, и выложенный старым трескучим паркетом пол, но сходящемся в неясной точке в узком коридорчике, ведущем в гостиную с опустошенными коробками, сутки назад даже не надеющимися, что смогут избежать своего заклания в огне. Еще полусонный, он говорил себе сквозь дымок вчерашних событий, что они с Брюно сделали важное дело, спасли их не просто от огня, а от пустоты, все эти бумаги, письма, фотографии, рисунки, от беспамятства, притом спасли совершенно случайно, как часто говорят о судьбе, и да, история получается совершенно необыкновенная, с этим он согласен, но есть в этом всем что-то такое невербальное, что-то едва уловимое, будто бы оставшееся в этих стенах с отъездом их хозяина, что, как барахлящее радио, нечленораздельно, с большими шумными рывками, просит его, их с Брюно, не искать большего, чем было дано. Он тут же представлял себя на месте старика, и та часть его жизни, проведенная где-то далеко на Востоке, в стране одного из самых красивых языков в мире, который он когда-то пытался учить, но всегда оказывался слабее, была погружена как бы в молочный туман. Как взрослый, пытающийся зайти в глаза ребенка, которым он когда-то был, Алан видел русские сцены какими-то бесцветными всполохами, без определенного фокуса и позиции, бежал в сухих горах и плыл на корабле, но, кроме пыльных воронок и пугающе крутящегося бесконечного водного пространства, ничего больше не видел. В глубине себя он понимал, что Брюно прав и мог бы и правда выйти хороший фильм, основанный на реальных событиях, событиях притом — трагедийных и почти невероятных, о которых полезно знать и помнить, но тут же понимал, что ничего не выйдет, ведь если старик так нещадно отнесся к собственной памяти, так разом распрощался с тем материальным, где она еще хранилась, то, даже если они и разыщут его и предложат поучаствовать в съемке, он попросту молча укажет им на дверь.

— Да хочется, конечно, хочется, — выговорил Алан наконец. Он опустил глаза и уперся в качающийся в кружке кофейный диск, отражающий потолок. — Но я к этому старику не имею никакого отношения, поэтому не важно, чего я хочу.

— Да как же не важно? Как не важно-то? — почти бы вскричал Брюно, если бы умел брать высокие ноты. Он на мгновение застыл с выражением полного непонимания. — А как же тот факт, что именно мы нашли эти документы, м? Это, по-твоему, что, ерунда? Да любой на нашем месте поступил бы так же, хотя бы попытался. Разве ты не видишь, что это самый настоящий знак, вот такой вот, жирнющий. — Он распахнул руки во всю длину и так оставался с несколько секунд, явно раздумывая, как подать свою мысль дальше.

— Да ты сам посуди: нам заказывают снять документальный фильм про Гражданскую войну в Испании и формирование Интербригад, реальные герои — обязательны. Мы с тобой тщетно ищем их несколько месяцев, с горем пополам находим одного, но, маленькая деталь, он уничтожил все документы, доказывающие, что он там был, ведь хранить их было опасно. Базан недоволен и требует как минимум двух персонажей, — он особенно поднажал на «как минимум», — и тут ты ухватываешься за счастливую звезду и приходишь смотреть квартиру для съема, которая, о чудо, оказывается, принадлежит старому русскому, который мало того что сохранил поддельный испанский паспорт, с которым приехал воевать на стороне республиканцев, так еще почему-то сфотографирован с организатором восстания Эмилио Молой за пару дней до его якобы случайной смерти, вот уж совпадение. Ты как хочешь, можешь продолжать сомневаться, приводить свои доводы, но я уверен, что это Мола и есть. Учитывая, что он был в Интербригадах, для него сфотографироваться с Молой — это все равно что советскому солдату сняться с Гитлером. Так вот, наконец отчалив в дом престарелых, еще живой, он приказал уничтожить все свои документы, потому что шпионы не умирают, а исчезают в пустоте, ну просто рыцарь на белом коне. Да если бы я вчера помедлил хотя бы минуту, — ми-ну-ту! — тот парень кинул бы все это в огонь и пиши пропало, не было бы сейчас ничего — ни бумаг, ни паспортов, ни Молы.

Фото из личного архива Константина Родзевича, период Гражданской войны в Испании. Coll. «La Contemporaine»

— Я знаю, — тихо проговорил Алан. Он все так же неотрывно глядел в кружку все то время, пока Брюно говорил. — Просто… мне не кажется, что это хорошая идея.

— Но почему нет? — не отставал Брюно, для которого этот разговор как будто стал способом проснуться — взамен брошенному выдохшемуся кофе. Он сидел, теперь вытянув ноги под столом, и уже совсем не притрагивался к кружке, а только крутил чайную ложку в руках, попеременно перебрасывая ее, как теннисный мячик, то в одну, то в другую кисть. — Мы же не лезем через забор. Никого не шантажируем. Мы даже не знаем, жив ли он еще. Но если жив, то, как по мне, это наш шанс.

Фотографии: обложка — «Новое литературное обозрение»