«Перформанс» Беатрис Серрано

В новом издательстве Soda Press на русском языке вышел дебютный роман «Перформанс» испанской писательницы и журналистки Беатрис Серрано. Героине драмеди Марисе слегка за 30, она ненавидит свою работу (менеджера в рекламном агентстве), жить не может без успокоительных и в свободное время потребляет бессмысленный контент, чтобы хоть как-то расслабиться. Корпоративная культура уже заставила женщину быть эффективной сотрудницей, но сил организовать жизнь вне офиса уже не остается. О каждом из коллег в голове у Марисы уже давно составлен предвзятый образ, поэтому она не дает им даже шанса оказаться реальными людьми. 

Издатели называют роман безжалостным портретом одиночества, профессионального выгорания и отчаянной жажды связи с другими. В тексте в том числе есть цитата из «Братьев Карамазовых» Достоевского, очень емко описывающая состояние, которое проживает героиня: «Я, говорит, люблю человечество, но дивлюсь на себя самого: чем больше я люблю человечество вообще, тем меньше я люблю людей в частности, то есть порознь, как отдельных лиц <...> Я, говорит, становлюсь врагом людей, чуть-чуть лишь те ко мне прикоснутся. Зато всегда так происходило, что чем более я ненавидел людей в частности, тем пламеннее становилась любовь моя к человечеству вообще». 

«Большой Город» публикует отрывок из романа. 

Войдя в раздвижные стеклянные двери «Каррефура» на «Кеведо», я чувствую, что оставила хаос позади и попала в другой мир — чистый, белый и безупречно упорядоченный, в котором всегда идеальная температура и где можно пропадать часами, потому что здесь, как и в казино, электрический свет не дает разобрать, день еще снаружи или уже стемнело. По итогам последней битвы, в которой рабочий класс проиграл капитализму, «Каррефур» на «Кеведо» открыт круглосуточно, причем и в праздники, как правило, тоже. В любую минуту дня или ночи можно заявиться туда за парой мандаринов, упаковкой из шести йогуртов, пакетиком кешью или плиткой шоколада. «Каррефур» на «Кеведо» — как тот друг, который всегда берет трубку со вто­рого гудка, когда посреди недели тебе вдруг приспичило напиться.

Иногда ночью, во время бессонницы, ноги сами приводят меня в сырный отдел, будто мое тело знает: в темные дни лучшее утешение для моей души — разглядывать гауду, бри, грюйер, горгонзолу и манчего, преаккуратнейше разложенные и упакованные в тонну пластика. Когда это со мной случается, я чувствую себя наркоманкой: знаю, что делаю что­-то плохое, что­-то грязное, противозаконное. Я затылком чувствую ненавидящий взгляд сотрудников, которые терпеливо поджидают меня на кассе или расставляют упаковки мюсли в супермаркете, совершенно пустом в четыре часа утра, открытом только из­-за таких омерзительных существ, как я. Меня гложет чувство вины, и я набиваю корзину ненужными продуктами, подношу к уху телефон и притворяюсь заведующей приемным отделением больницы («Доктор Гарсия, я слушаю»), или хирургом, руководящим более молодым коллегой («Не нужно бояться сонной артерии, Хосе Луис»), или кардиологом, который только вышел со сложнейшей операции («Спасибо, будем надеяться, шунтирование сработает»). Сотрудники перестают меня ненавидеть, им становится меня жаль, и несколько кратких мгновений они даже видят во мне супергероиню, которая имеет полное право закупаться среди ночи, когда остальные спят, потому что в другое время она спасает жизни.

Августовским днем в пять часов вечера «Каррефур» на «Кеведо» пуст, он в полном моем распоряжении. Я прохожу мимо готовой еды у входа и направляюсь к фруктам и овощам, к рыбному и сырному отделам. Сегодня мне потребуется ряд продуктов для поднятия настроения. Я, будто крестьянская девушка, собираю инжир и вишню, беру авокадо и несколько розовых помидоров размером с головку новорожденного, в рыбном отделе прошу четыре устрицы и прихватываю баночку кантабрийских анчоусов, в сырном — по чуть­-чуть разных сыров и к ним странных джемов из имбиря и горького апельсина, и, наконец, чтобы «заполировать» все это, бутылку альбариньо. Потом кладу в корзину обыкновенные плебейские товары, чувствуя, как они портят мой гурманский натюрморт: туалетная бумага, салфетки, гель для душа, мыло, прокладки и тампоны. Плачу сто сорок шесть евро семьдесят восемь центов.

Выхожу на улицу с двумя тяжелыми пакетами — они тянут меня к земле.
Придя домой, раскладываю покупки в шкафу и в холодильнике, наливаю бокал альбариньо, сажусь на диван и принимаюсь терпеливо ждать звонка матери. Мать звонит мне каждую среду в четверть седьмого, и я не знаю ни когда, ни почему она выбрала это время. Всю мою жизнь мать была почти по­-военному одержима чистотой и порядком. Много лет спустя, начав бесконечно смотреть «Ютуб», я узнала о существовании множества мужчин и женщин, которые, как и она, гордо демонстрировали зрителям свои безукоризненные дома и средства, которые они используют для уборки. Все эти люди страдали обсессивно­-компульсивным расстройством, и я решила, что у моей матери тоже наверняка оно. Не такое жуткое, с которым человек не может выйти из дома из­-за страха перед микробами или вынужден бегом мчаться обратно через четыре этажа, чтобы удостовериться, что выключил свет в туалете, а такое, которое позволяет наорать на продавца в рыбном отделе, потому что он чистит рыбу не так, как нравится моей матери, или заставляет пару раз в день вытирать пыль во всей квартире, чувствовать себя неуютно в ресторанах — там ей непременно нужно самой ополоснуть свои приборы — и в отелях — там она всегда досконально проверяет все углы и пол под кроватью. Полагаю, по этой же причине она всегда звонит мне по средам в четверть седьмого и никогда не приезжает ко мне в Мадрид. В последний раз она была у меня несколько лет назад, когда я только-только сняла свою маленькую квартирку. Все выходные после переезда моя мать драила квартиру. Ночью с пятницы на субботу она не сомкнула глаз, потому что матрас, на котором я ее положила, принадлежал предыдущему жильцу. В субботу она вручила мне новый матрас из «Икеи», а когда она уехала, мне пришлось распахнуть окно: весь дом пах хлоркой.

Когда на телефоне высвечивается «18:15», он начинает вибрировать, на экране появляется буква «М».

— При…, Мариса.

Моя мать живет в глухом селе в Гвадалахаре, связи там почти нет, а зимой оно на несколько недель оказывается отрезано от остального мира из-­за снега. Разговаривая с ней, я всегда чувствую себя участницей телевикторины, в которой нужно угадывать фразу, несмотря на отсутствие в ней некоторых слов.

— Привет, мам.

— Нормально слыш…?

— Так себе, как обычно.

— Погоди­-ка… — Я слышу, как мать открывает стеклянную дверь, ведущую в сад, и идет по мощеной дорожке. Она знает: где­-то тут, кажется, между розовым и миндальным деревьями, есть точка, из которой ее слышно получше. — А теперь?

— Да, получше.

— Ну как ты? Как дела?

— Хорошо, — быстро отвечаю я, чтобы пауза не навела мою мать на мысль, что я говорю неправду. — А вы как?

— Непло… У нас все нормально. — Молчание. Я слышу, как яростно шелестят листья, и представляю, как моя мать решительно отламывает некрасивую, по ее мнению, ветку и выпалывает сорняки. — Отец твой увлекся орнитологией.

— Серьезно? Он теперь наблюдает за птицами? — Я и правда заинтригована.

Наши с отцом отношения окутаны молчанием, информацию в обоих направлениях передает мать. Все, что мне известно о его занятиях и интересах, я узнаю через нее, и через нее же он узнает о моих занятиях и интересах. Отец всегда был скуп на слова и никогда не рассказывает мне о себе сам, да и я почти никогда не звоню ему, чтобы рассказать о своих делах. А физическое расстояние между нами и технологии, к которым мой отец оказался абсолютно неспособен, только усугубили ситуацию. — Да… в школе… охотничьи… возле Альмирете… — И ему нравится?

— Да… Хотя я не уверена, что это хорошая идея — держать в доме сокола… — Видимо, эту часть я пропустила или не расслышала. — Они такие неугомонные, и потом, столько перьев… Не уверена, что это будет гигиенично…

— Да уж. А еще у них длиннющие когти, мама, вы с ними поосторожнее. — Я прямо вижу, как она кивает по другую сторону телефона. — Такой может убить младенца, если тот ему попадется.

— Ты виделась с Сусаной?

Я вздыхаю. Сусана — дочь сестры моей матери, она живет в Мадриде уже лет десять. В детстве мы играли вместе на семейных праздниках, иногда ходили друг к другу в гости по вечерам, но потом подросли, каждая завела свою компанию, и детская связь прервалась. В Мадриде мы встретились на кофе однажды, лет девять назад, Сусана была беременна первым ребенком (сейчас у нее вроде уже трое). Истощив тему семьи, мы не обнаружили ни единого общего интереса, после ни одна из нас не попыталась вновь выйти на связь, хоть мы и поздравляем друг друга в «Вотсапе»* с днем рождения и с Рождеством. Она обычно присылает фото всех троих детей, одетых Санта -Клаусами. И все же моя мать каждый раз забывает эту маленькую деталь о нас с Сусаной и вновь и вновь спрашивает, повидались ли мы с ней.

— Нет, мам, может, на неделе ей позвоню.

— Отлично. Она хорошая девочка.

— Да­-да. А у тебя все в порядке?

— Конечно, как всегда.

Воцаряется молчание, не столь неловкое, сколь удручающее. Я понимаю, что не знаю ни как говорить с матерью, ни о чем, и дело не в том, что мы с ней не умеем вести бесед, а в том, что мне и правда решительно нечего рассказать о себе. Мне тошно даже подумать, что матери может стать меня жаль, что она решит: несмотря на все, что они с отцом сделали, чтоб моя жизнь была лучше, чем у них (разнообразнее, интереснее, увлекательнее), я живу очень скучно. Не раз она говорила мне: «Дочка, я хочу только, чтоб ты была счастлива». Но что это вообще такое — счастье?

Возможно, мы с матерью никогда по-настоящему не разговаривали: она все просила меня быть счастливой, а я ни разу не спросила, что такое счастье и как его достичь. Мои родители всегда были людьми чрезвычайно прагматичными. Если я мерзла, покупали мне теплую куртку. Если приносила плохие оценки, нанимали репетитора. Если врач говорил им, что мне не хватает кальция или витамина С, каждое утро наливали мне по стакану молока или апельсинового сока. Их любовь выражалась в том, что они закрывали все мои базовые потребности: одевали меня, кормили, лечили, когда я падала и расшибалась, и брали к себе в постель, если мне снился кошмар.

«Я просто хочу, чтоб ты была счастлива» — этими словами мать подтолкнула меня переехать в Мадрид и пойти учиться чему мне хотелось; она не требовала от меня ни хороших оценок, ни скорее найти работу. Она, по ее собственному выражению, желала мне только лишь счастья. И все же, по мере того как я взрослела, отношения наши становились все более сложными и вследствие этого неполными. Моей жизни не хватало некоторых фрагментов, без которых я не была той, кем должна была стать. Я думаю о Сусане: хорошая девочка, учится на медсестру, замужем за врачом, квартира в приличном районе (вроде на Артуро Сория), трое белокурых детишек, которые занимают все ее время и в делах семейных обеспечивают кое­-какой гандикап. Ведь неловкие паузы, которые могут возникнуть в любой семейной беседе, куда проще заполнять, когда рядом вопят трое детей. Может, будь я больше похожа на Сусану, нам с матерью было бы о чем поговорить (как убаюкать беспокойного младенца, как быть, если старший ревнует к младшему, как вывести с джинсов пятно крови, как возродить страсть мужа, который охладел к тебе после того, как ты родила троих за пять лет). Но я не похожа на Сусану, и моя жизнь столь же чужда моей матери, сколь чужды мне ее ожидания.

Даже не знаю, в какой момент мать перестала спрашивать, есть ли у меня кто-нибудь и хочу ли я детей, есть ли у меня грандиозные планы на выходные и с кем и куда я поеду в отпуск. Может, когда поняла, что ни на один из этих вопросов у меня никогда не было ответа, а может, когда догадалась, что во время одной из таких бесед я могу рассказать ей чудовищную правду. «Знаешь, мама, я не очень счастлива».

— Ты хорошо кушаешь? — спрашивает мама, и вопрос этот ложится мне на сердце, как народное средство — на рану.

— Да.

— Что ты кушаешь?

— Вот только что из магазина. Взяла разного сыра, один мягкий, козий, как ты любишь, а еще кантабрийских анчоусов.

— И сколько стоило?

— Сто сорок шесть евро.

— Кошмар какой! Как же вы там живете­-то в Мадриде! — Она хихикает.

Мою мать успокаивает мысль, что в столице жить невозможно: это значит, что ее сельская жизнь куда приятнее. Она любит слушать, как я ругаю метро, пригороды, чудовищную рождественскую иллюминацию и, конечно, цены.

— Да уж… И это только анчоусы, мам.

Она вновь повторяет «Кошмар какой!» и вновь принимается смеяться. Потом спрашивает:

— Когда приедешь?

— Не знаю, сейчас столько работы, — говорю я, ощущая укол вины. — Может, в сентябре.

— Хорошо­-хорошо. — На какой­-то миг мне кажется, что она вздохнула с облегчением. — Ну ладно, мне пора. Позвоню тебе на следующей неделе.

— Ладно, я тебя люблю.

— И я тебя. Пока­-пока.

Я вешаю трубку. На часах 18:33. Я достаю из сумки полтаблетки орфидала и кладу под язык.