Осенью в рамках проекта Hide Books, посвященного Восточной Азии и Дальнему Востоку, в издательстве Ad Marginem на русском языке вышло эссе японского философа Адзумы Хироки «Опыт о Солженицыне. Прикосновение вероятности». Текст предлагает новый взгляд на Александра Исаевича через диалог с Достоевским, Хайдеггером и Кафкой. Сопоставляя «Братьев Карамазовых» с героями Солженицына, Адзума показывает, как стирается граница между политикой и литературой, а «морализаторство» писателя оказывается не наивностью, а необходимостью. Книга включает два текста, разделенные 35 годами: очерк 1991 года и интервью с автором 2026 года, где его идея «прикосновения вероятности» получает развитие в концепциях «философии туриста» и «ошибочной доставки».

«Большой Город» публикует отрывок из эссе.

Схожим образом в романе «В круге первом» разворачивается образ Спиридона. Главный герой Нержин — представитель интеллигенции, его образ почти в точности воспроизводит самого Солженицына. Нержин полагает, что Спиридон и есть тот представитель «народа», у которого интеллигенции надлежит учиться, и слышит из его уст историю «жизни одной-единственной песчинки — русского мужика». Однако понять основания поступков Спиридона Нержин совершенно не способен. Его поведение кажется начисто лишенным какого-либо смысла. Тем не менее в конкретных ситуациях Спиридон нимало не сомневался (эта оговорка повторяется рефреном), находил выход и проявлял невероятную рассудительность. Нержин спрашивает Спиридона, по каким меркам различать добро и зло:

— Если нельзя быть уверенным, что ты всегда прав, — так вмешиваться можно или нет? <...> Это мыслимо разве — человеку на земле разобраться: кто прав? кто виноват? Кто это может сказать?

Просветлевший Спиридон отвечает на этот вопрос мгновенно:

— Я тебе скажу: волкодав — прав, а людоед — нет!

И «В круге первом», и «Раковый корпус» полны умозрительных рассуждений представителей интеллигенции, но ни к какому итогу они не ведут. Тогда главный герой и обращается к народу. А если говорить о «Раковом корпусе», старик Шулубин, бывший профессор, в итоге взывает к «нравственному социализму». Как и процитированный ранее фрагмент из «Архипелага ГУЛАГ», все это выглядит чересчур уж наивным. Более того, может показаться, что, подчиняясь «политическому высказыванию», эти места подрывают напряженность произведения в целом. Но на деле это не так. Ни Нержин, ни Олег (главный герой «Ракового корпуса») отнюдь не соглашаются со Спиридоном или Шулубиным. И уж тем более не проникаются их уверенностью. Да, Нержин рассуждает о «народе» еще до того, как выслушал историю Спиридона. Он говорит, что в народе человека выбирают «сердцем». Но мы должны спросить: что означает сам факт, что он это «говорит»? Обратить внимание следует вот на что: Спиридон никогда не стал бы говорить ни о каком «сердце» «народа».

На самом деле ответ Спиридона — вовсе и не ответ. Это скорее загадка. Его можно сопоставить, к примеру, со знаменитой сценой из «Братьев Карамазовых»: с образом Алеши, целующего Ивана после притчи о Великом инквизиторе. Однако не стоит понимать это превратно. Как нельзя свести попытку Солженицына к простому «декларированию веры», так нельзя и этот поцелуй считать центральным элементом разговора Алеши с Иваном. Поцелуй сам по себе — это лишь то, что должно было почти с неизбежностью последовать, раз уж такой разговор состоялся.

Иван может лишь настаивать, что «не хочет гармонии», а Алеше не остается ничего другого, кроме как поцеловать его в ответ. Ведь между ними бесконечная пропасть. Поэтому нельзя не признать: сам факт этого разговора глубоко парадоксален. И вместе с тем именно возможность такого разговора и лежит в основании произведения Достоевского. А значит, внимания здесь заслуживает условие, при котором разговор Алеши и Ивана оказывается возможен. И действительно, автор дает их разговору начаться лишь после того, как это «условие» становится явным. И та парадоксальная позиция, которую Достоевский заставляет обоих занять ради того, чтобы их разговор состоялся, стоит в одном ряду, как мне представляется, с тем местом, на которое пытался встать Солженицын.

Принимать этот поцелуй за «чудо» — значит уклоняться от подлинной трудности в прочтении «Братьев Карамазовых». Точно так же поспешно связывать появление народа или использование слова «сердце» с «религией» Солженицына, даже если в конечном счете и то и другое и впрямь нельзя назвать иначе как «религиозным», — значит совершать то же самое уклонение.

Непосредственно перед притчей о Великом инквизиторе и рассуждением о гармонии в разговоре Ивана и Алеши есть эпизод (книга V, глава 4), в котором можно обнаружить и основание их разговора, и сжатое выражение позиции Солженицына. Ни Иван не говорит, что генерал есть зло, ни Алеша. Их разговор разворачивается не вокруг добра и зла, правильного и неправильного. Он ведется в более осно́вном положении — том, которое можно было бы описать словами Ницше: «Отчего же мы не хотим скорее неправды?»

— <…> «Ату его!» — вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Затравил в глазах матери, и псы растерзали ребенка в клочки!.. Генерала, кажется, в опеку взяли. Ну... что же его? Расстрелять? Для удовлетворения нравственного чувства расстрелять? Говори, Алешка!

— Расстрелять! — тихо проговорил Алеша, с бледною, перекосившеюся какою-то улыбкой подняв взор на брата.

— Браво! — завопил Иван в каком-то восторге, — уж коли ты сказал, значит... Ай да схимник! Так вот какой у тебя бесенок в сердечке сидит, Алешка Карамазов!

— Я сказал нелепость, но...

— То-то и есть, что но... — крикнул Иван. — Знай, послушник, что нелепости слишком нужны на земле. На нелепостях мир стоит, и без них, может быть, в нем совсем ничего бы и не произошло...

Алеша здесь говорит, что генерала следует расстрелять. Однако эти слова нельзя понимать превратно. Вопрос, обращенный к Алеше, относится к тому роду вопросов, при которых, как бы он ни ответил, ему пришлось бы отказаться от того, чтобы «быть Христом». Если бы Алеша упорно держался за это «быть Христом», он мог бы ответить лишь уклончиво — так, чтобы сделать невозможной саму постановку вопроса. Ведь если страданию и суждено когда-нибудь разрешиться, то лишь ценой исчезновения самого страдания. Именно поэтому Алеша после притчи о Великом инквизиторе целует Ивана — вероятно, в ответ на его слова, что он не хочет гармонии. Этот жест, безусловно, имеет ту же форму, что и ответ Спиридона. Столкнувшись с этим ответом Спиридона, Нержин уже не в состоянии задать ни одного вопроса. Сам способ, которым Спиридон отвечает, не принимает той формы, в какую облекает вопрос Нержин.

Но тогда почему Алеша здесь должен был ответить, что генерала следует расстрелять? Ведь он вполне мог уклониться от вопроса Ивана. Однако он этого не сделал. Более того, он произносит эту «нелепость» с улыбкой на лице. Этот вопрос сродни вопросу, почему Солженицын так настойчиво держится за «народ».

Обложка: Hide Books