«Грация»: Изящная тень сомнения

Отношения с Паоло Соррентино у зрителя в последние годы складывались сложно. После «Великой красоты» режиссер будто сам стал Джепом Гамбарделлой, который хотел бы, но не может повторить свой главный шедевр, вписавший его в элиту мирового кинематографа. Сравнение с Вуди Алленом, которое все чаще возникает в разговорах о Соррентино, в этом смысле выглядит точным: тот же случай большого режиссера, который десятилетиями переснимает одну и ту же картину, и преданная публика всякий раз готова это принимать, а все остальные начинают терять терпение. У Соррентино набор узнаваемых жестов сложился давно: медленные проезды камеры по барочным залам, стареющий мужчина в кризисе, обязательная богемная вечеринка, красивые женщины в возрасте плюс всплески сюрреализма посреди светской итальянской жизни. Все это работало в «Великой красоте» как единый организм, а в дальнейшем превратилось в набор фирменных приемов, которые режиссер перебирал то с большей, то с меньшей убедительностью. Предыдущий фильм, «Партенопа», в этом смысле стал точкой бифуркации, в которой манерность Соррентино окончательно перевесила содержание: красивый, но пустой фильм о красоте. Как «Крик» без юмора и постиронии (ой, так ведь недавно как раз был «Крик 7»…).

Так вот, «Грация» — первый за много лет фильм Соррентино, в котором он будто бы решил перестать гнаться за собственной тенью. Раньше он уже однажды отступал от привычной формулы — в «Руке бога», полуавтобиографической, очень приземленной картине о неаполитанском детстве. Та работа получилась чуть менее ровной и выверенной, чем хотелось, но вектор был задан правильный. В «Грации» же он доведен до конца. Соррентино снял свой самый сдержанный фильм за последний десяток с гаком лет: здесь почти нет фирменных рапидов, упоения собственной визуальной избыточностью, той парадной красоты, которая в его поздних работах часто выглядела неискренней. Камера оператора Дарьи Д’Антонио — кстати, с ней он «изменял» своему оператору Луке Бигацци в короткометражках, а начиная как раз с «Руки бога» и вовсе заключил, похоже, долгий творческий союз — чаще статична, чем подвижна, палитра приглушена, фирменный соррентиновский золотой свет падает на вещи скупо и точечно. Дворцовые интерьеры здесь — не декорация очередного парада тщеславия, а пространство одиночества. Так, в общем, было и в той же «Великой красоте», но впервые подобные интерьеры ощущаются по-хорошему унылыми, а не торжественными.

Эта аскеза распространяется и на сам сюжет. Соррентино уже снимал политиков: был «Изумительный» о Джулио Андреотти, «Лоро» о Берлускони, и в обоих случаях его интересовал гротеск, карикатура, моральная гниль власти (плюс, конечно же, «Молодой Папа»). Де Сантис устроен принципиально иначе: у него нет внятного прототипа, в нем, согласно мнению итальянских рецензентов, угадываются черты сразу нескольких президентов Италии от нынешнего Серджо Маттареллы до любимца публики Сандро Пертини. При этом в кои-то веки Соррентино впервые относится к своему политику без иронии и без обличительного запала: его герой — человек принципов, для которого должность остается служением, а не привилегией. Это рискованный ход — снимать в 2025 году фильм о порядочном президенте, не сваливаясь при этом ни в утопию, ни в проповедь; но он в целом прокатывает именно за счет того, что Соррентино просто дает герою существовать в кадре, не навязывая свой страшно остроумный взгляд со стороны.

И существует в кадре, разумеется, тот в первую очередь за барский счет великого Тони Сервилло — за эту роль он вполне заслуженно получил в Венеции Кубок Вольпи. Де Сантис написан и сыгран словно от противного: вместо гротескной маски — почти неподвижное лицо, на котором умещается весь спектр эмоций от государственного достоинства до старческой растерянности. Сервилло играет именно усталость — не позой (или позерством), а ритмом тела, паузой между словами, тем, как герой держит чашку или просто поправляет очки. Моральные дилеммы, которые официально движут сюжетом, оказываются для него проверкой способности этого человека еще хоть что-то чувствовать: имеет ли смысл выносить приговор, когда не до конца знаешь правду? Можно ли простить — и себя в первую очередь? А супругу, что когда-то тебе изменила? В этом плане сразу вспоминается персонаж из «Великой красоты» — супруг, пришедший к Джепу с известием о смерти собственной жены, которая все это время была влюблена не в него, а в Гамбарделлу. Человек, который держится крайне достойно, стоически, с уважением к чужой памяти и чувствам, без капли цинизма. 

Соррентино аккуратно разводит политическое и личное, не превращая одно в иллюстрацию другого. Сцена в тюрьме, где Де Сантис разговаривает с учителем, убившим больную жену, потому что та страшно страдала из-за болезни, снята почти без режиссерских украшений — просто два немолодых человека за столом, которые разговаривают. Отношения отца и дочери прописаны без назидательности: Доротея не воплощает взгляд режиссера на условное новое поколение и не противостоит отцу, она его продолжение и постепенно учит слушать других. Есть здесь и чисто соррентиновские странности: короткий разговор с итальянским астронавтом на МКС, любовь героя к музыке итальянского рэпера Guè Pequeno, прогулка робота-собаки по Риму. Но в этот раз они работают не как авторские спецэффекты со звездочкой, а как редкие отдушины в строгой ткани фильма; режиссер позволяет себе их ровно столько, сколько нужно, чтобы напомнить, кто все это снял.

Недостатки у «Грации», конечно, тоже есть, и часть из них родовые, тоже соррентиновские. Сценарий местами тяготеет к афористичности, и часто там, где хватило бы и простоты; не все сюжетные линии разрешены — история с любовником покойной жены, например, повисает в воздухе, и зритель, ожидающий внятной развязки, может остаться в недоумении. Темп местами буксует, поэтому, в отличие от той же «Великой красоты» или смонтированной в духе новой волны «Руки бога», два с лишним часа экранного времени проходят медленно. Но все это — следствие выбора, а не режиссерской инерции: Соррентино решил снять фильм о сомнении, и было бы странно ждать от него уверенных ответов, которые приходят в голову Де Сантиса по щелчку пальцев. В отличие от «Партенопы», где красота заслоняла собой пустоту, в «Грации» внешняя скупость работает на содержание.

В сухом остатке это, пожалуй, лучший фильм Соррентино со времен «Великой красоты» — и сказать так не значит выдать комплимент авансом. Просто впервые за долгое время режиссер перестал переснимать самого себя и сделал кино о вещах, которые ему действительно интересны: о старости, ответственности, праве судить и нежелании это право использовать. Идти на «Грацию» стоит без ожидания визуального пиршества и без надежды на политический триллер; это медленное, негромкое, по-хорошему взрослое кино, в котором Соррентино наконец-то рассматривает героя, а не собственное отражение в зеркале.