«Дурной вкус» — одна из самых заметных постпанк-групп страны. У них 620 тысяч постоянных слушателей на «Яндекс Музыке» и более 300 тысяч на Spotify, они активно гастролируют и играют на крупнейших российских инди-фестивалях вроде Motherland, а их сингл «Пластинки» стал одной из самых виральных песен русского интернета последнего десятилетия. На этой неделе «Дурной вкус» выпускает переиздание своего альбома 2020 года «Светомузыка» — работы, уже ставшей знаковой для новой волны русской инди-музыки.

 

По просьбе «Большого Города» автор телеграм-канала Sobolev//Music Олег Соболев поговорил с фронтменом «Дурного вкуса» Андреем Дегтяревым — о переиздании «Светомузыки», зарубежных гастролях, пути к известности и поиске внутреннего покоя.

 

 

— Давай восстановим хронологию. Когда ты начал записывать «Светомузыку»? В 2019-м или 2020-м? Часто пишут, что это «ковидный» альбом, записанный во время карантина.

— Да, по интернету гуляет история, будто я записал альбом в ковид. На самом деле все было немного иначе. В ковид у меня просто выдались две недели выходных — я тогда работал осветителем в театре — и в это время начал что-то писать, но не конкретно «Светомузыку». Как-то обмолвился об этом — и понеслось: все обросло слухами, эта история начала кочевать из одной статьи в другую. Песни для «Светомузыки» я начал писать еще раньше — в 2019 году. Просто мы долго тянули с релизом и не могли нормально все оформить и выпустить.

— Каковы вообще были обстоятельства записи? Это произошло случайно, естественно? Или же на волне успеха «Пластинок» (первого сингла группы, выпущенного в 2018 году, ставшего виральным хитом и до сих пор остающегося самой популярной песней «Дурного вкуса». — прим. ред.)?

— Я, если честно, с детства так или иначе занимаюсь музыкой. До сих пор не могу точно сказать, кто я в первую очередь — меломан или музыкант. Мне одинаково важно и слушать музыку, и сочинять ее. Не было никакого резкого старта — типа «взлетели „Пластинки“, и я пошел писать альбомы». Я всегда что-то записывал. У меня куча демок: удачных, неудачных, так и не выпущенных. Просто я же почти все делаю сам, и материал в итоге получается таким, какой успел записать, собрать и свести.

— Ты говоришь, что с детства занимаешься музыкой. Ты в музыкальную школу ходил?

— Все началось довольно просто. Мне было лет тринадцать — и с этого возраста я буквально подсел на рок-н-ролл, да и вообще на рок-музыку. Как это обычно бывает у подростков: сначала «Кино», потом Nirvana — и понеслось. Лет в четырнадцать уже играл на гитаре. В музыкалку пошел позже, где-то в десятом классе. Я окончил пятилетку при училище имени Римского-Корсакова в Петербурге по классу классической гитары.

— Ты Вила-Лобоса (бразильский композитор-модернист, известный в том числе сочинениями для классической гитары. — прим. ред.), что ли, играл?

— Да-да. Аргентинские сюиты, бразильские танцы, какие-то — эти самые, прости господи, — прелюдии и так далее.

— Что ты записывал до того, как появился «Дурной вкус»?

— Ой, да были какие-то школьные проекты — что-то играли, записывали, многое осталось в ящике стола. С Костей Станиславским вот поиграл немного, известный чувак в музыкальной среде, он играл в группе «Черный Лукич». Это он свел мне «Пластинки». Много работали с другом в Cubase, Logic: записывали какие-то треки, делали странные каверы, пытались понять, как все устроено.

— Вернемся к «Светомузыке». Из чего выросли эти песни? Ты переживал какое-то расставание, влюбленность?

— Да я сам не знаю. Это просто песни из воздуха. Знаешь, как спрашивают: «Откуда вы черпаете вдохновение?» — из воздуха, друзья мои. Честно, я теряюсь, когда приходится отвечать на такие вопросы. У меня никогда нет четкого плана. Я не концептуалист. Если появляется желание что-то написать — я просто беру инструмент и начинаю играть. Обычно музыка и текст рождаются одновременно, я не разделяю их в работе. Это всегда происходит в моменте, спонтанно. Как однажды сказал мой друг Аркадий Романов из группы «Брысь»: «Ты пишешь как Jay-Z».

— В личном разговоре ты не оставляешь впечатление человека, который много матерится. Или я не прав? Откуда так много мата на «Светомузыке»? Какое у тебя вообще отношение к обсценному языку?

— К мату отношусь спокойно, ругаться стараюсь изящно, но на эмоциях не всегда себя контролирую. Я точно не ханжа, и ничто человеческое мне не чуждо. На «Светомузыке» просто не получилось иначе. Каким бы все-таки приторным стал альбом без нашего великого русского мата! Без этой «жемчужины русского языка», как писал наш классик.

— Почему именно сейчас ты занялся ремастером альбома?

— Это был довольно давний гештальт — мне нужно было его закрыть. Там были проблемы со сведением. Все эти пять лет я хотел все пересвести, но возвращаться к этому материалу было тяжело. Обычно как бывает: написал песню — через пару недель уже ощущаешь, что она чуть-чуть устарела. Хотя сначала казалось: вроде хорошая вещь. А потом проходит месяц, смотришь на нее и такой: ну, ладно.

Сведением «Светомузыки» занимался мой старый друг Артем Гришин (петербургский звукорежиссер. — Прим. ред.). А мастеринг сделал Владимир Носырев (культовый петербургский звукорежиссер, ученик Андрея Тропилло. — Прим. ред.), с которым меня познакомил Игорь Старшинов (музыкант, продюсер, участник группы Ploho и концертного состава «Дурного вкуса». — Прим. ред.). 

Плюс подключился лейбл Anchor Lights — был запрос на винил, люди спрашивали. А я понимал, что в таком виде выпускать альбом на пластинке — ну, это как-то не комильфо. Все-таки хочется, чтобы это звучало прилично. Поэтому и пришлось пересводить. С одной стороны — для себя, с другой — чтобы людям было приятно слушать. Все-таки винил — это чуть другой уровень восприятия. И вообще другое отношение к звуку.

 

 

— Ну и как тебе самому результат? Мне показалось, что альбом действительно зазвучал по-другому. Он же называется «Светомузыка» — и в этой версии в нем будто появилось больше светлых оттенков. Пропал доминирующий саунд драм-машины, который сильно чувствовался в оригинале, а вместо него появилась глубина, объем. Гитары стали романтичнее. Это вообще совпадает с тем, что ты сам в нем слышишь?

— Слушай, ну я, на самом деле, рад, что ты это так услышал. Потому что изначально я ничего подобного специально не закладывал. Мне вообще казалось, что барабаны в этом альбоме где-то на заднем плане. Тогда у меня не было времени выдумывать сложные ходы и брейки: когда делаешь музыку один, нужно записать бас, голос, гитару, решить, каким будет этот голос, собрать все воедино, потом еще сводить — на такие детали сил уже не оставалось.

Сейчас времени больше, и мне проще посидеть с динамикой, с теми же барабанами, поиграть с пространством. Тогда же человек, который занимался сведением, наоборот, чуть выдвинул ударные вперед, и мне поначалу казалось, что это не так уж меняет картину. А теперь, в новой версии, все звучит ближе к тому, что я изначально хотел, так что я вполне согласен с твоим ощущением.

 

 

— Вообще, хочется тебе сделать комплимент. Если послушать твои треки в хронологическом порядке — «Пластинки», «Светомузыку» в оригинальном звучании, мини-альбом «III» 2022 года и «Встретимся во сне», то заметно, как ты сильно вырос именно в продакшене. Но меня интересует вот какой момент. У тебя в целом не так уж много релизов: альбомы короткие, по 20–30 минут, и выходят примерно раз в два года. Это из-за нехватки времени на работу? Или ты сам по себе двигаешься в медленном темпе?

— Сложный вопрос, все по-разному. Времена были неспокойные, в жизни происходило много всего — разного, странного и не очень. Какие-то треки так и остались в демках, потому что просто не хватило сил довести их до конца. Я обычно приношу материал процентов на восемьдесят готовый, а дальше могу замылиться, перегореть. Бывает, сделаю демку, заслушаю ее до состояния, когда уже не понимаю, куда двигаться дальше, и в итоге бросаю.

Плюс добавились концерты. Я понял, что как артист к этому был не до конца готов. Одно дело — записать что угодно дома, и совсем другое — выйти на сцену и сыграть это вживую. Нужно, во-первых, решить кучу технических задач. Во-вторых, опыт живых выступлений у меня был минимальный, так что пришлось учиться на ходу: покупать педали, собирать цепочки, чтобы гитара нормально звучала, осваивать весь этот процесс. И концертная нагрузка, конечно, оттягивает от написания новой музыки — к каждому выступлению тоже надо готовиться.

При этом у меня нет потребности писать каждый день, я не из тех, кто живет в режиме «еще один трек». Возможно, это даже плюс. Мне интереснее иногда сделать шаг в сторону, оглядеться, понять, что вообще происходит вокруг, кто что делает. Сейчас я, по сути, занимаюсь другой музыкой: вот недавно написал поп-панк-трек, и он довольно радикально слушается после «Встретимся во сне» — мрачного, готичного альбома. Но мы в общем и существуем в режиме импровизации.

— Вот интересно: когда ты приносил свои песни живому составу, сколько у вас вообще времени уходило на то, чтобы сделать хорошую версию для концертного исполнения?

— Ой, да по-разному, на самом деле. Какие-то вещи приходилось переписывать, переделывать партии, ускорять фрагменты, иногда гитара вживую вообще не работала — дома в компьютере звучит, а на концерте или даже на репетиции уже нет. Одни песни сразу удобно встают в сет, другие требуют долгих доработок. Приходится думать над барабанами, перестраивать структуру. Бывает, в записи трек ощущается сильным, а на сцене разваливается, не «качает». Поэтому многие артисты играют версии, отличающиеся от альбомных, и причина не в усталости от оригинала, а в том, что он не держит живой звук. В итоге все приходится пересматривать и подстраивать, а это и время, и силы, и приличная нагрузка на голову.

— Ты поехал на концерты — и внезапно на вас стали приходить люди, по сотне в каждом городе. Как ты учился держать такой зал? Сложно было выстраивать контакт с аудиторией?

— Поначалу было тяжело: сам факт, что перед тобой полный зал, смущал. Я по характеру такой интроверт с элементами экстраверта, и все это давалось не сразу. Но в этом году я чуть-чуть раскрылся: концертов стало больше, стало легче, пришел какой-то опыт. Я и сейчас продолжаю учиться — и взаимодействию с публикой, и самому себе, продолжаю что-то докупать из оборудования, пробовать, настраивать, слушать. Учиться вообще всегда нужно.

— Ты выкладывал у себя в паблике трек группы «Буерак» — «83», историю про такого типичного гота. Там есть строчка с явным приветом вашей группе. И вообще есть ощущение, что ваш образ уже стал немного стереотипным. Вы для многих — «готиЧная», «думерская» группа. Не тянет ли на этом фоне пересобрать себя и слегка сместиться в сторону?

— У меня, наверное, странное амплуа: то я на приколе, то на серьезе. Я же Близнецы: сегодня грустный, завтра безумный. Настроение скачет, состояния тоже, я сам себя не всегда понимаю, а уж как там меня видят со стороны — вообще загадка. При этом меня в целом устраивает, как все идет. Я не люблю лишнюю суету, стараюсь не хватать каждый концерт и тур, чтобы оставалось время на себя, на рост, на то, чтобы остановиться, оглянуться и послушать, что происходит вокруг, в музыке и в мире.

С жанрами у меня тоже своя история. Мне кажется, важна прежде всего хорошая песня, а ярлык уже вторичен. Люди часто зацикливаются на жанрах, а суть не в этом. Вот «Пластинки» — формально постпанк, а трек ушел гораздо шире: недавно прислали видео, как Анна Ковальчук поет эту песню. Не знаю, представляет ли она, что такое постпанк, но это и не важно: ей просто зашла песня. Я сам где-то застрял между поп-музыкой и роком, поэтому ощущение постоянной пограничности мне даже комфортно.

— Тут хочется поговорить о том, какую музыку ты слушаешь. В «Пластинках» ты упоминаешь Divine Comedy, Питера Гэбриела, Стинга, Дэвида Бирна, The Cure — но я по твоим соцсетям заметил крен в сторону 60-х. С уже упоминавшимся тобой Аркадием Романовым из группы «Брысь» ты делал подкаст про The Doors. Я где-то видел твою фотографию в футболке группы The Kinks. На 60-е тебя тянет?

— Да, я, например, много слушал в этом году The Rolling Stones. Я просто обожаю мелодичную музыку. Я вообще мелодист. Я вырос на The Beatles, на The Doors. Группа Love, Jefferson Airplane — это все абсолютно мое. У меня дома большинство пластинок — это 60-е и 80-е. Вот это две эпохи, в которых мне уютно. Это зоны комфорта.

— Давай тогда про мелодии. Ты, по-моему, очень верно характеризуешь себя в первую очередь как мелодиста: у тебя цепляющие куплеты и простые, но не банальные припевы, которые хорошо запоминаются. Ты говорил, что пишешь музыку и текст одновременно. Как это у тебя устроено — как удается сразу собрать и слова, и мелодию в одну цельную песню?

— Я называю этот метод сочинения «найти свой трек». У меня всегда плохо выходило, когда я пытался писать текст отдельно, на бумаге: либо кривовато, либо сразу похоже на плохой русский рок, поэтому я привык напевать сразу вместе с аккомпанементом, и в этом потоке сами всплывают слова, мысли, чувства. Оно либо складывается, либо нет. Честно говоря, мне не очень хочется разбирать это как технологию, для меня это что-то интимное и даже немного пошлое, когда начинаешь рационализировать. Возможно, это и есть вдохновение: иногда два часа играешь и ничего, а иногда за десять минут пишешь и музыку, и текст. 

— Я так понимаю, ты прекратил работать в театре на волне успеха группы. Как это далось? Легко? Есть ли у тебя вообще устремления вернуться обратно в театр — возможно, в другой роли?

— Мне не просто было принять тот факт, что на работу больше ходить не обязательно. Вернуться обратно в театр точно не хочется. Да и работа осветителем не то чтобы мечта, временами жутко надоедало. За пять лет работы я посмотрел «Волшебника изумрудного города» (в петербургском Театре юного зрителя. — Прим. ред.), наверное, раз сто. Мне кажется, что этого достаточно. Я бы с удовольствием поучаствовал в озвучке кино. Может быть, снялся бы и сам в эпизодической роли. Интересно было бы понаблюдать именно процесс кинопроизводства. На театр за пять лет я точно насмотрелся.

— Знаешь, какое у меня складывается впечатление из нашего разговора? Ты писал музыку урывками, когда появлялось время, параллельно по ходу дела учился играть концерты. и при этом специально не занимался пиаром и образом группы. Немного плывешь по течению. Но «Дурной вкус» все равно рос: от каких-то петербургских концертов до Motherland, сотен тысяч слушателей на стримингах. Как ты сам это объясняешь — талантом, удачей песни «Пластинки», Божьим провидением?

— Если начинать в это всерьез углубляться, начинает нести. А я не люблю, когда меня несет. Когда начинаешь, что называется, «переосмыслять свое наследие» — становится тошно. Даже не от самого факта, а от самого себя. У меня с этим всегда было сложно. Я вообще по жизни довольно скромный человек. Хотя, конечно, в интернете могу прикалываться. Вот смотрел как-то интервью Минаева, и он там говорит: «Мы что-то вкидываем — и смотрим на реакцию». У меня примерно так же. Иногда просто что-то пишу, даже не всегда понимаю, зачем. Где-то пытаюсь кому-то что-то объяснить, где-то просто шучу. Иногда на иронии пишу какую-то фразу — а люди воспринимают ее на полном серьезе.

Пока не до конца понимаю, как ко всему этому относиться. Вопрос самоидентификации у меня, в принципе, всегда открыт. Настроение переменчивое, восприятие себя — тоже. Мне от этого дико приятно. Для меня лучший комплимент — это когда кто-то говорит, что ему моя музыка помогла. А цифры, стримы, статистика — это все не про меня. И да, это звучит пошло. Более того, я сам не уверен, стал бы я говорить то же самое, если бы этих цифр не было. Это тонкий момент. Цифры есть, концерты были, в Китай съездили — все это остается с тобой. Но я не пытаюсь это как-то переосмысливать. Я просто стараюсь идти дальше. Не хочется застревать, разбирать: почему, как, откуда. Я, честно, не знаю.

— Тебе в комментариях в телеграм-канале и паблике иногда пишут очень тяжелые вещи вроде: «Брат, твоя музыка и ты — единственная причина, почему я не вынес себе бошку». Это комплимент?

— Если моя музыка кому-то помогла, значит, я сделал в этой жизни что-то хорошее. Я так это и воспринимаю. Часто прилетают сообщения вроде: «Ваша музыка меня спасла тогда-то, тогда-то». Это всегда очень мощно. Вот мы приехали в Китай, после концерта подошла девочка и сказала, что в школьные годы слушала одну из песен, и она очень поддержала ее в тяжелый период. И ты стоишь, слушаешь это и думаешь: где я, а где Китай...

— Девушка была китаянка?

— Да, по-русски не говорила, не понимала. Она просто показала на телефоне перевод того, что хотела сказать.

— Какие вообще впечатления от поездки в Китай?

— Ой, чудесные. Это был один из самых удачных туров. Гуанчжоу, Чэнду, Пекин, Шанхай и еще пара крупных городов — всего шесть точек. Везде очень аккуратные, внимательные организаторы, очень милые ребята вокруг. От города к городу чувствуется разный характер публики: в Пекине и Шанхае люди смелее, в менее крупных местах — скромнее и тише, но в целом все были очень приятными. Я никогда так долго не раздавал автографы: в одном из городов, кажется, в Пекинe или Шанхае, человек 200 остались после концерта, чтобы подписать пластинки, кассеты, открытки, что-то подарить. Голова шла кругом, но это было безумно приятно и очень необычно. В Чэнду мы еще успели съездить в заповедник панд. Еле встали утром, Игорь отказался, сказал: «Ребят, в шесть утра — ни за что», — а мы в итоге погуляли там с огромным удовольствием и увидели, насколько бережно они относятся к животным.

По организации в Китае все оказалось на очень высоком уровне — и по аппаратуре, и по условиям на площадках. Ты приезжаешь в клуб, а там уже стоят несколько «комбиков», Roland Jazz Chorus, Fender Deluxe, Marshall — полный набор, все в отличном состоянии. Тебя просто спрашивают: «На чем хочешь играть?» — и можно спокойно выходить на сцену, которая чистая, собранная, аккуратная. Была забавная история с техникой: из-за разницы в электросети у Игоря сгорел синт на первом концерте в Гуанчжоу, он неудачно его подключил. Через час нам уже привезли новый предохранитель, маленькую деталь — кто-то сделал заказ, и нужная штука тут же нашлась. Кажется, там вообще нет проблем с запчастями и ремонтом инструментов.

Очень запомнилось отношение команды на площадках. По свету, по звуку, по ответственности все было максимально серьезно. Когда сгорел тот самый фьюз, весь клуб носился в панике, стараясь как можно быстрее все исправить. Нам даже было неловко: они все время извинялись, а мы говорили, что все нормально, и мы подождем. Атмосфера была максимально дружелюбной, партнерской. Это сильно чувствуется в сравнении с ситуациями, когда все делается как будто через силу. Хотя формально у всех свой участок работы, и у нас тоже — она эмоционально, физически довольно тяжелая, но там к этому относились с большим уважением.

— Куда еще хочешь поехать в турне?

— Я бы с удовольствием поехал туда, где нас очень ждут. В первую очередь это страны Латинской Америки: Бразилия, Аргентина, Чили, Мексика — поскольку очень много людей оттуда пишут. Многие сразу присылают сообщения на русском языке через переводчик. Пишут, что мечтают попасть к нам на концерт. Это супермило.

 

ФОТОГРАФИИ: обложка, 1, 3, 4 — «Дурной вкус», 2 — Egor Khovanov/«Дурной вкус», 5 — Елена Блинова/«Дурной вкус»