Правда ли, что Казань — родина медиаискусства? Отвечает сокуратор фестиваля НУР Евгения Мусина

 

— Когда, на ваш взгляд, началась эта история и можно ли говорить о ней как о непрерывной традиции?

— Одним из важных факторов является появление студенческого конструкторского бюро «Прометей» в 60-х и его деятельность на территории Казани. Безусловно, Казань всегда была одной из интеллектуальных столиц, где проходили эксперименты — вспомнить даже авангардные практики 30-х годов. Но именно с «Прометеем» они стали более системными и образовали опору для становления полноценной художественной сцены.

— Насколько важную роль в формировании этой сцены сыграло СКБ «Прометей» и что именно в его подходе оказалось опережающим свое время?

— Проекты СКБ «Прометей» выражали выверенную комбинацию технологий, концепций и художественного замысла, к чему стремится медиаискусство сегодня. Работая сообща, инженеры, композиторы и ученые исследовали технологические возможности, но при этом у них существовал запрос на идейность. В результате рождался тот самый синтез идеи и ее реализации, и он очень ценен до сих пор.

— Можно ли сказать, что эксперименты «Прометея» были скорее инженерными, чем художественными — или это как раз тот случай, когда граница между наукой и искусством была изначально размыта?

— В СССР инженерия была безопасным пространством для экспериментов. Сотрудники бюро отталкивались от нее, но художественный взгляд всегда сопутствовал. Надо сказать, во многом их подход отличается от практики современных медиахудожников, у которых часто концепция сильно оторвана от физической реализации. На НУРе мы стремимся вернуть этот баланс, идеологически наследуя практики «Прометея».

 

 

— Почему именно Казань стала местом, где подобные практики возникли и закрепились? Это вопрос институций, людей или культурного контекста города?

— Казань — уникальный город, исторически существующий между двух культур. Мне кажется, благодаря этому люди здесь более гибкие и у них выше уровень адаптивности. К тому же по сравнению с Москвой и Ленинградом в годы СССР наш город находился под меньшим вниманием цензоров, и в воздухе ощущалось больше свободы.

«Прометей» стал первой институциональной организацией, которая закрепилась на серьезном уровне. При нем появилась системность, которая, на мой взгляд, очень важна в любом деле. Вдобавок база университетской среды, где инженеры объединялись с людьми, вдохновленными идеями, развивала междисциплинарный подход.

— Насколько сегодняшнее медиаискусство в Казани ощущает преемственность с советскими светомузыкальными экспериментами?

— В Казани нет прямой школы наследования как таковой. Но те, кто знает «Прометей», ценят его вклад, и для них продолжать дела бюро — большая честь и ответственность. Лично я познакомилась с деятельностью «Прометея», Вячеслава Колейчука и российских кинетических художников, когда училась в архитектурном вузе, и их эксперименты сильно меня впечатлили. Благодаря этому я тогда впервые задумалась о свете как о материале, дополнительном медиуме и ощущениях, которые он создает.

— Как вы работаете с этим наследием как сокуратор: это скорее источник вдохновения, исследовательский материал или уже сформированный миф, с которым нужно осторожно обращаться?

— Архивы «Прометея» для меня — база, на основе которой я могу произвести аккуратную деконструкцию подходов, вычленить методологию и опереться на пример системности. Проекты бюро всегда хочется изучать как бы под микроскопом и погружаться в то, что и как делалось в прошлом. Эффект можно сравнить с посещением музея: ты вдохновляешься, что-то забираешь в свою практику, а что-то остается в голове фоном. В этом смысле мы на НУРе стараемся быть деликатными и никогда не экспроприировать.

— Кто сегодня формирует медиахудожественную сцену Казани — институции, независимые художники, технологические лаборатории?

— Все три актора важны. Сегодня роль институции в том числе выполняет НУР, потому что для многих он обеспечивает первое соприкосновение с медиаискусством и выращивает новое поколение. Отдельные независимые казанские медиахудожники вне НУРа постоянно занимаются исследованиями, и мне нравится, что у каждого из них оформился очень выверенный стиль, определяющий твердость вектора.

Технологические лаборатории, в свою очередь, важны тем, что создают инструмент — нашу «кисточку». Иметь в наборе новую, использовать ее нетривиально и находить новые формы применения всегда безумно интересно. Еще один драйвер развития — коммерческие проекты, в которых медиахудожники генерируют оригинальные решения и затем забирают уже в арт-направление работы.

 

 

— Насколько локальная сцена встроена в международный контекст и в чем ее уникальность на фоне глобального медиаискусства?

— Глобально российскую сцену сейчас можно увидеть практически на любом фестивале или выставке. Она выделяется особым языком и формой высказывания. Не так давно я была в Чунцине на Международном фестивале светового искусства (Chongqing International Light Art Festival), и организаторам было любопытно узнать, в чем секрет нашей школы. Они особенно подчеркнули высокий уровень стиля, качества и максимально дотошный подход к реализации. И это действительно наши особенности.

Прежде всего, российские медиахудожники — наследники авангардистов и функционалистов: их идеи тонко наследуются и обостряют мироощущение в целом. Кроме того, многие медиаартисты по образованию или дизайнеры, или архитекторы, а поэтому очень чутко ощущают пространство и умеют с ним работать. Если ты предоставишь российскому медиахудожнику экран 3:4, он никогда не вернется с простым прямоугольником. Нас определяет как раз глубина интеграции технологий в искусство и высокий уровень продакшена даже при ограниченных ресурсах.

— Можно ли говорить о казанской школе медиаискусства или это все же слишком сильное обобщение?

— Я бы избегала уверенного суждения о сформированной казанской школе в строгом смысле — с устойчивой эстетикой, манифестом и преемственностью поколений. Все-таки для такой оценки нужна историческая дистанция и внутренняя согласованность, мы же находимся в развивающемся процессе. Конечно, на казанских медиахудожников влияет среда становления, но замыкать влияние на одном городе не совсем корректно. Все они — часть мирового сообщества, которое в том числе формирует НУР.

При этом мы всегда гордо заявляем о своем происхождении, потому что фестиваль сфокусирован на локальной городской среде. Фактически мы показываем возможности работы с ней и создаем альтернативные маршруты, в которых город узнается заново.

— Какую роль в этом процессе играет фестиваль НУР: он фиксирует уже сложившуюся сцену или, наоборот, во многом ее создает?

— НУР по-честному формирует среду. На фестивале объединяются проекты без преувеличения лучших медиахудожников со всего мира: мы показываем, каким бывает медиаискусство, как его экспонировать, как грамотно строить инсталляции. Вдобавок все годы на фестивале проходит принципиально бесплатная образовательная программа, в рамках которой можно погрузиться во внутреннюю кухню и лично задать вопросы художникам. На всей этой базе заинтересованные люди учатся и развиваются.

Есть и хороший личный пример, когда одна девушка присоединилась к фестивалю волонтером, позже стала артист-менеджером известнейших медиахудожников Nonotak, а через четыре года с начала пути вошла в команду продакшена и сформировалась как лазерный художник. Мы ей очень гордимся!

— Насколько НУР влияет на городскую среду — остаются ли проекты в Казани после его завершения или это в первую очередь временная история?

— НУР — темпоральный фестиваль: мы создаем искусство на три дня, и после оно пропадает навсегда. Но влияние события на город растянуто во времени.

На карте фестиваля всегда есть места, которые эксклюзивно открываются для горожан и туристов только в дни НУРа. Это привлекает внимание к ценной архитектуре, требующей реставрации или ревитализации. Включая локации за пределами центра Казани, мы активируем их и задаем новый виток развития районов. А глобально НУР учит, как работать со средой, и за шесть лет это принесло свои плоды.

 

 

— Есть ли в Казани устойчивая инфраструктура для медиаискусства вне фестиваля — площадки, образовательные программы, резиденции?

— Одна из особенностей НУРа в том, что мы сами находим площадки для фестиваля. Зачастую они и не подозревают, что адаптированы для мероприятий, подобных нашему, и мы открываем эти возможности.

В Казани много прекрасных образовательных инициатив: есть центр современной культуры «Смена», арт-резиденции и в целом платформы для креативных индустрий в городе сейчас сильно развиваются. Для медиахудожников опций не хватает, и поэтому постепенно НУР вырос в полноценный круглогодичный проект. Помимо фестиваля, мы уже организовывали мультиформатное событие в коллаборации со «Школой 21», провели музыкальную лабораторию при поддержке Президентского фонда культурных инициатив и лабораторию нейросетевого искусства вместе с комьюнити «Березовый промпт».

— Как вы работаете с местной аудиторией: чувствует ли зритель в Казани, что медиаискусство — часть культурного кода его города, или оно все еще воспринимается как нечто привнесенное?

— За шесть лет фестиваль НУР действительно укоренил медиаискусство в Казани и стал частью городского культурного кода. Нам важно, чтобы люди эмоционально раскрылись, получили классный опыт — всегда разный и новый. Каждый раз мы стараемся не уходить в снобизм и делаем так, чтобы точка входа для зрителя была благоприятной. Постепенно его восприятие адаптируется к медиаискусству, он учится замечать внутренние смыслы за внешним воплощением и развивает образное мышление.

— И наконец, не кажется ли вам, что формулировка «родина медиаискусства» — это скорее культурный жест и стратегия позиционирования, чем исторический факт? Где здесь проходит граница между реальностью и сконструированным образом?

— Здесь важно не впадать в крайности наивного маркетинга или избыточного скепсиса. В академическом смысле фразу «Казань — родина медиаискусства» нельзя считать историческим утверждением, потому что практика медиаискусства формировалась в разных точках мира. Тогда высказывание становится культурным жестом.

С другой стороны, культурный жест не обязательно про что-то «ненастоящее». Ведь когда город начинает так о себе говорить, он берется и соответствовать. Получается некий способ формирования новой оптики. Граница между реальностью и конструктом здесь подвижна: сначала появляется амбиция, а если за ней стоит последовательная работа, то обрастает содержанием и начинает оправдываться.

Поэтому я бы назвала это продуктивной гиперболой. Вопрос не в том, соответствует ли она прошлому, а в том, способна ли влиять на настоящее и будущее сцены.