В октябре в онлайн-кинотеатре Okko начался показ «Полураспада» — масштабной исторической драмы по сценарию Олега Маловичко, основанной на реальных исторических событиях, с Анной Михалковой, Петаром Зекавицей, Мариной Васильевой и Филиппом Янковским. Сериал обращается к малоизвестной, но крайне важной для нашей истории теме Тоцких войсковых учений 1954 года и пытается осмыслить их последствия. Кинокритик Иван Афанасьев рассказывает, почему эта сложная и удивительно точная работа выглядит едва ли не главным событием года среди российских сериалов.
«Полураспад»
Осень 1954 года, Оренбуржье. Неподалеку от станции Тоцкая вот-вот начнутся масштабные маневры с атомной бомбой — мероприятие вроде как засекреченное, хотя вся округа и так уже гудит от слухов и дурных предзнаменований. Учитель и бывший фронтовик Борис Келлер, некогда застрявший тут в ссылке с женой Анной и дочкой, догадывается, чем все это грозит, и отчаянно борется за то, чтобы вывезти близких, но раз за разом упирается в глухую стену из номенклатурного послушания и бравурных речей. С тех пор проходит 34 года. На дворе 1988-й, СССР доживает последние годы, а повзрослевшая дочь Келлера Надежда работает в областной газете, пишет дежурные заметки и в одиночку выхаживает тяжелобольного сына. Похоронив отца, она обнаруживает его старые тетради и берется за собственное расследование, постепенно связывая пугающую вспышку онкологических заболеваний в соседних селах с тем самым взрывом, о котором десятилетиями предпочитали помалкивать.
Во времена бесконечных сказок и уютного ретро, в которые наша индустрия прячется от вынужденного малокартинья, как в бомбоубежище, сам выход такого сериала кажется поступком почти что дерзким. Сценарист Олег Маловичко («Трасса») взял за основу документальную книгу Вячеслава Моисеева «Репетиция апокалипсиса: Тайная история атомных учений в СССР. Тоцкое-1954» — репортера, чьи статьи о Тоцком полигоне в 1990-м перепечатывала «Комсомолка» совершенно бешеными тиражами. И самым простым решением (но не самым простым в нынешних реалиях) было бы превратить этот сюжет в своеобразную агитку за все хорошее против всего плохого: мол, ядерные испытания — это зло, окститесь; а то мы и сами не знаем, смотрели недавно фильм одного американского режиссера о том же. К счастью, все получилось иначе: Маловичко и режиссер Максим Свешников («Плейлист волонтера») сделали сериал о серости и просто безыдейности зла как такового. И вот это уже куда интереснее.
Сам Маловичко после «Нулевого пациента» явно чувствует себя в конце 80-х как дома. А 80-е — это буквально период полураспада, когда большая история вдруг начала рассыпаться на десятки и сотни тысяч маленьких и частных. Ядерный паритет и десятки тысяч безымянных солдат, задействованные в борьбе с невидимым внешним врагом, против семейной летописи, сложенной из детских обид, недомолвок на кухне и выцветших карточек в фотоальбоме, когда врагами друг другу становятся некогда близкие люди. Тут даже нет никакой интриги — всем понятно, что «проверочный» заряд сбросят, невидимая отрава уйдет в почву и воду и сама страна станет своего рода зоной испытаний. Обещания всеобщей безопасности ценой бряцания самым страшным в мире оружием поддерживаются всеобщим молчанием. Понятно, о чем это — но тем более интересно, что из этого получится. А получается многое и даже гораздо больше.
Подкупает, как бережно авторы переводят сухую фактуру на язык живого, в общем-то, жанрового кино (перед нами, по сути, исторический детектив пополам с семейной драмой). Никаких унылых лекций в кадре: даже страшная цифра периода распада плутония в 24 тысячи лет сообщается как бы между делом, во время нервного спора главной героини с начальником. Или другая история — поездка на деревенское кладбище, где Надежда с фонариком пытается вывести статистику смертей по датам на могильных крестах — отчаянный поступок одиночки, в темноте и тишине нащупывающей правду. Пробирает до мурашек, что уж там, но сделано просто и, уж простите за такое кощунственное сравнение, со вкусом.
Еще одним самым простым решением, которого авторы ловко избежали, было бы наполнить высокие кабинеты карикатурными упырями в серых костюмах, потирающими руки от злорадства. Вполне реальные исторические персонажи — Георгий Жуков и Игорь Курчатов — живут тут по логике фронтового поколения, которое только что с трудом вылезло из одной мясорубки и свято верит, что сейчас предотвращает новую. Это и пугает — советская государственная машина тут существует не по закону подлости, а по законам простых математических подсчетов: да, возможны (и будут) жертвы, но это оправданно, на дворе ведь холодная война! Но это все в 50-х — в линии же 1988-го все устроено еще тоньше и оттого еще больнее. Надежде в ее поиске истины вставляет палки в колеса даже не чрезмерно осторожный главред, застрявший в вечном компромиссе между совестью и боязнью потерять свое место, а сами пострадавшие. Местные в штыки встречают расспросы, ведь признать те испытания преступной халатностью — значит расписаться в том, что их родные сгорели ни за что, а собственные судьбы пошли под откос почем зря. Страшно!
Кажется, что решение поставить в центр повествования женщину выглядит экивоком в сторону «Чернобыля» (как и во многом вся задумка), но это тот случай, когда наше оказалось глубже, чем продукция HBO. Анна Михалкова играет потрясающе, потому что ей удается избежать какой-то плакатности и пафоса в этой роли: она никакая не железная леди без страха и упрека, а дико уставшая, затюканная всем на свете мама, а также дочь, внутри которой до сих пор кипит глухая детская обида. Попытка докопаться до истоков беды превращается для нее в разговор с собственным прошлым: продираясь сквозь архивы и газетные заметки, она заново узнает собственного отца. Его в 50-х, в свою очередь, играет Петар Зекавица, очень интересный актер сербского происхождения, снимающийся с 2000-х, но ставший заметным широкому зрителю именно сейчас: его растерянный интеллигент мечется по городку, который того и гляди окажется в радиусе поражения, совсем как персонажи другого фильма о ядерном распаде общества — «В субботу» Александра Миндадзе. Там тоже все понимали, чем всё кончится, включая зрителя, но ничего не могли сделать, и оставалось только метаться и истерить. Тут нет никакой истерики — есть лишь дежурное, а потому вдвойне пугающее осознание банальности зла.
Для всего этого найден очень точный, почти гипнотический ракурс, созданный Максимом Свешниковым и оператором Ильей Авербахом: минимум стилизации там, где ее и не надо, максимум достоверности там, где она просто необходима. Цифровая картинка вдруг как поплывет в тревожном расфокусе, и в такие моменты складывается ощущение, будто земля уходит из-под ног. И тут же как контрапункт — кадры с характерным зерном, заточенные под изображение со старой восьмимиллиметровой пленки, словно обрывки ускользающего сна, который рискует того и гляди обратиться в кошмар. Это мир, в который веришь безоговорочно; и самое страшное, что этот мир не так уж далек от нашего.
«Полураспад» не заигрывает с публикой дешевыми клиффхэнгерами и выжиманием слезы под драматическую пианинку, как у нас это любят делать, — он требует максимально вдумчивого подхода и участия. Давно у нас не выходило настолько взрослого, умного и по-настоящему, а не показушно гуманистического высказывания о том, что никакое державное величие не оправдывает цену, заплаченную за конкретную сломанную судьбу. А загнанная вглубь травма — неважно, коллективная или личностная — никуда не денется, храни ты ее под бетонным саркофагом хоть десятки, хоть сотни лет, рано или поздно всплывет и отравит все вокруг себя изотопами. Период распада у плохо выученных уроков истории, как показывает сериал, ничуть не меньше, чем у самых токсичных элементов таблицы Менделеева.
Фотографии: Okko