Шуточный эксперимент по раскрутке собственной инди-группы вышел из-под контроля. Спустя 13 лет ее участники по-прежнему заигрывают с публикой, пугая ее последним концертом, и планируют покорить танцполы по обе стороны Атлантики новыми хитами. Но что заставляет телеведущего Михаила Борзенкова и барного деятеля Санчира Бадакова возвращаться в студию раз за разом? При всей кажущейся несерьезности, возможно, секрет долголетия группы именно в том, что коллектив сделан даже не для погони за мировой славой, а исключительно ради саморефлексии его создателей.

 

Мы встретились, чтобы просто поговорить о музыке. В один из тех томных понедельников, когда события прошедших выходных заставляют дать очередное обещание больше никогда так не делать. Хотя бы до обеда. В самом начале разговора Санчир предупредил, что будет просто одобрительно кивать, и продолжил смотреть на снег. Слово взял фронтмен группы.

 

 

— Какое у тебя отношение к музыке в целом?

— Знаешь, музыки я стараюсь избегать. Я ее не слушаю, музыка — это пройденный этап. Сколько можно слушать музыку? 2026 год. Ребята, соберитесь уже. Я слушаю только звуки — это гораздо интереснее. Дает больше простора для работы чувств и мозга.

— Почему вдруг ты к этому пришел?

— Годы берут свое, нейронные связи разрушены. Очень тяжело вот это вот дается, песни всякие. Я их пою-то с трудом, а слушать вообще. Чужие просто невыносимые, они же все одинаковые. А потом еще кто-нибудь старую музыку предлагает послушать, это еще хуже. Я всю ее уже слышал, все, хватит. Я за генеративные технологии. Включил, выкрутил ручку и сиди слушай, как оно жужжит. Простое человеческое музыкальное звуковое счастье. Это не на эти идиотские концерты ходить в пабы. Кто вообще придумал такое?

— Наверное, любители пабов.

— Я любитель пабов. Но на концерты я бы не стал ходить. Хотя, с другой стороны, пивка хотя бы можно выпить, потолкаться. Потные женщины, пьяные мужики — разве это не отрадно? Хорошо, что у нас концерт в среду, и на него никто не придет (прим. ред. — ближайший концерт группы состоится 21 января в клубе «16 Тонн»). Будет тихо, спокойно, без очередей в баре.

— Кстати, вы же написали, что это последний концерт.

— Вы больше никогда не увидите эту группу такой, как, впрочем, и не знали ее никогда раньше — вот, что я могу сказать по поводу последнего концерта. Понимаешь, последние дни наступают, поэтому какой еще может быть концерт, только последний.

— Музыки нет?

— Музыка есть, только она **** (совсем) не нужна.

— Тогда зачем ей заниматься?

— Это другое. Чукча не читатель, чукча писатель, как говорили в наши прежние советские времена исторического материализма, но теперь настали времена исторической дематериализации. Мне кажется, что сейчас люди занимаются музыкой сугубо из каких-то практических соображений, когда какие-нибудь блогерки начинают петь, чтобы был еще какой-то вариант собрать людей и денег. Сейчас же не нужно ничего уметь для этого, чисто технический вопрос. А с ИИ-шкой можно вообще ничего не делать, что, в общем-то, и хорошо, потому что расставлены точки над i. А так, конечно, это чистый психофилологический тренинг. Я горланю песню, мне как-то легче на душе. Санчир вот пишет стихи про упадок, разложение и разврат. Ему, наверное, тоже легче становится.

— Что именно за точки над i?

— Мне кажется, что в музыкальном плане генеративка очень хорошо обесценила все так называемое мастерство. Был всегда культ музыкантов, которые умеют играть или петь, а сейчас тебе даже на кнопку не надо нажимать. Это дает очень интересный художественно-культурный феномен: благодаря тому, что все эти одинаковые песни пишутся последние 60 лет, ИИ-шка может показать тебе квинтэссенцию целой музыкальной культуры или жанра. И становится понятно, что от перестановки мест слагаемых сумма не меняется. Что 50 лет назад это была **** (хрень), что сейчас **** (хрень). Но только сейчас над людьми перестало нависать то самое исполнительское мастерство, которое якобы кому-то нужно, чтобы делать такую **** (хрень). Виктор Дробыш, говорят, тоже неплохо играл на пианино. Или он жив еще?

Современная ситуация показала бессмысленность всей этой песенной музыкальной культуры — она абсолютно пережила себя уже много-много десятилетий назад, все это уже закончилось. Группа Oasis повторяла группу The Beatles, а сейчас вообще **** (финиш) какой-то. Кто кого повторяет, мне страшно представить. Хотелось бы, чтобы человечество сейчас могло стоять на пороге нового отрицания и панк-движения типа «чем хуже, тем лучше». Но нет. Революция сейчас другая. Благодаря утилитарности музыки и простоте ее создания всем стало настолько **** (все равно), что весь груз ответственности с любого исполнителя снят.


— Ты говорил про то, как вы начинали: «Играли так, что было стыдно и неловко». Прошел за это время стыд, или вы играть стали лучше?

Как сказал еще один поэт: «Когда я смотрю на прошедшую жизнь, то всегда с чувством стыда». Одна моя подруга долго вспоминала мне фразу, которую я сказал после какого-то корпоратива: «В каждом человеке живет внутреннее желание публично опозориться» — и это важно. У меня в пятницу как раз был корпоратив, до сих пор болен.

— Опозорился?

— Не-не-не, ну то, что опозорился, тут вопросов никаких. Ты знаешь, в опозоривании есть один важный момент. Если ты слегка так подопозорился, например, когда баба из бухгалтерии наблевала в толчке — ну это **** (ерунда). А если уж так реально опозориться, например, вызвал **** (телок) в конце вечеринки, вот это да. Это уже тот уровень позора, после которого все даже самые злые языки не смеют произнести ни слова.

 

 

— Один мой знакомый рассказывал, что начал играть в группе, чтобы его бывшая потом плакала оттого, что он такой крутой. У тебя был какой-то подобный момент?

— Я всегда любил **** (выпендриваться) еще с детства, а музыка для этого прекрасно подходит, так что у нас была очень здоровая мотивировка. В то время мы еще собирались играть на гитарах — это представлялось чем-то таким интересным. Потом мы уже пришли к более практичному подходу, решили перейти с гитар на что-то менее тяжелое и громоздкое.

— Но даже при всей бессмысленности музыки ты же без нее все равно не можешь?

— Дело в том, что я на музыке паразитирую. Моя основная работа — это пропаганда аудиоаппаратуры для прослушивания музыки. Так что, конечно, куда ты без нее денешься. Виски на что-то же надо покупать. Но если серьезно, мне кажется, мы уже почти дошли до того момента, о котором говорил Брайан Ино, что музыка скоро будет у каждого своя. Я Брайана Ино не люблю, он плохой музыкант, но гениальный музыкальный теоретик. Также и группа Elektromonteur — это музыка для себя. Я чужие песни не могу слушать, а свои нормально. Тут, по-моему, хотя бы все сделано, а не как какой-то там дебил калифорнийский, не говоря уж про петербургских.

— А все это является работой?

— Нет, третья работа — это слишком много для меня. Тогда придется бросить пить точно. Вот Санчиру хорошо, у него работа — сидеть в баре и бухать. А у меня, что ни работа, так бухать нельзя. Только на концерте могу позволить себе нажраться. Но вот не могу пока понять, что мы будем пить на нашем будущем концерте... От вина изжога теперь, «Негрони» теперь делают на русском джине — тоже не очень. Хотя есть тут один лучший в мире недорогой шотландский виски, им-то мы и нажремся.


— Ты как-то назвал саунд-арт музыкой, избавленной от диктата мелодии. В чем этот диктат выражается? Это он заставляет писать песни как у The Beatles?

— В целом мелодическая составляющая **** (достала) всех еще 100 лет назад, когда появились все эти авангардисты, экспериментаторы в академической музыке. Потом человечество скатилось в поп-культуру, когда к нам вернулась песенная традиция и вся академическая музыка сложная умерла, потому что все люди тысячелетиями пели песни в пещерах, и вот сейчас мы к этим песням вернулись. Сейчас мы пришли к абсолютно кристаллизованной форме песенной культуры. Когда все самое общее, все стандартные вещи собраны в идеальную конструкцию, которая обладает удивительным свойством — она никого не может раздражать и никому **** (совсем) не нужна.

Это все стремится к уходу от мелодии тоже, потому что все современные песни построены на минимальном количестве мелодических ходов. Там нет ничего, кроме хука из двух-трех нот. Мы почти избавились от мелодии, все хорошо, мы идем в верном направлении. В этом же направлении идет группа Elektromonteur.

— И к чему все это придет?

— Как сказал бы Виктор Олегович Пелевин: «К ничему». Куда мы, собственно, все и идем. Мы не будем останавливать колесо Сансары и будем перерождаться, перерождаться и перерождаться.

 

Фотогорафии: Elektromonteur