Первым быть всегда трудно. Особенно когда вдруг в стране появляется настоящая «Фабрика звезд», а ты становишься ее победителем в 19 лет. Пашу знал каждый владелец телевизора в России. Можно ли остаться собой после такого? Большинство будет уверено, что нет. Но наш герой сломал практически каждый стереотип, который можно приплести к известному эстрадному исполнителю, и переизобрел себя. «Большой Город» провел четыре часа с бывшим солистом группы, которую нельзя называть, чтобы выяснить, как ему удалось найти с собой общий язык, будучи прирожденным эскапистом.

 

— Ты можешь себя представить просто фанатом музыки? Чтобы только слушать ее, не сочиняя. 

— Нет, не могу. Хотя изначально я таким был, но это было лет до 12, когда что-то во мне начинало зарождаться. Сначала я писал маленькие рассказы, а потом уже песни. Понятно, что они были дурацкие, но все равно это желание делать как кто-то, а потом лучше, чем кто-то, — двигатель для меня. Первоначально я помню, что мне не нравилось большинство того, что я слышал у нас на сцене, и мне хотелось сделать что-то классное на русском. Это потом уже так жизнь сложилась, что меня занесло в эстраду, которая мне всегда была чужда. Видимо, надо четче формулировать свои мечты и желания в тинейджерстве.

— Ты как видел свое будущее, о чем фантазировал, когда все это только начиналось в детстве?

— Вообще я рисовал афиши своих будущих фильмов, один из них, кстати, был что-то типа «Гладиатора», которого тогда еще не было. Назывался он, по-моему, «Колизей». Еще прикол, что одно из названий групп, которые я тогда выдумывал, было «Фабрика». Ну да, получается, я в какой-то мере наколдовал себе все это. Намечтался.

— Не жалеешь, что так вышло в итоге?

— Конечно нет. Я тогда был 19-летний картавый, шепелявый пацан, дико закомплексованный и скованный, который попал в это все. И все равно я с точки зрения благодарности на это смотрю, потому что меня это сильно раскрепостило. Я понял, что действительно могу собрать группу, а не фантазировать об этом. Были люди, которые не подписали контракт после этого шоу, полагаю, они наверняка испытывают сейчас большое сожаление — потому что только в твоих руках, как ты этим опытом воспользуешься.

— В одном из интервью ты озвучил самый простой вопрос, на который не знаешь ответа — кем я буду, когда вырасту. И мне вот интересно, что такое «вырасту»?

— Не знаю. Я не знаю, что это такое. Правда.

 

 

— Насколько для тебя теперь важно, чтобы песня стало массовой?

— Я наигрался в эту историю в свое время. Но уважуха у меня безусловно есть к людям, которые пуляют раз за разом что-то, что четко попадает в аудиторию. Не знаю, может быть, у меня есть внутренний критик, который мне надменно говорит: «Не надо лезть в эту херню. Делай только то, что тебе самому нравится». Я сейчас так говорю, но не факт, что это правильно, просто вслух рассуждаю. Может быть, у меня стоит какой-то блок из-за этого, хотя ничего плохого в массовости нет. Просто надо не предавать себя, а где эта граница, я до конца не понимаю и все еще учусь с собой в этом плане вести диалог.

Кому-то в кайф заниматься абсолютно массовой музыкой и собирать ностальгические стадионы. А мне вот неловко. Дело не в ностальгии, а в какой-то простоте чрезмерной, как будто не постарался автор. Это не моя музыка совсем и всегда была не моя. Но я прекрасно понимаю, что некоторые хиты, которые до сих пор собирают полные «Лужники», я бы написать не смог. Здесь вообще главное — это искренность.

 

 

— А что значит «искренность»? Что такое «быть собой»?

— Что значит «быть собой», я не знаю, потому что я каждый день с собой знакомлюсь. Ты ведь меняешься постоянно. До конца ответа на этот вопрос мы не получаем, наверное, до смерти, а может, и после. Что там будет? Потом поговорим. Но надо быть с собой искренним, пытаться хотя бы, потому что ведь мы тоже самообманом занимаемся часто. Тем более мы живем в обществе, где постоянно информация сыплется, уже становится непонятно, где ты, а где какая-нибудь соцсеть напихана. Это ты или твоя лента, ты или книжки, которые ты прочитал за это время. Или понятия о морали — это тоже ты или тебе это навязали родители?

— Про мораль — как будто самый сложный момент. Откуда она берется?

— Мне кажется, совесть и сострадание являются вещами более инстинктивными. Ведь животные тоже друг друга жалеют. Сытый лев не идет мочить всех подряд по приколу. Значит, у нас тоже это есть, какие-то базовые штуки. Не знаю, совесть это или что, но, вероятно, она рождается из какого-то сочувствия, сопереживания. Все равно мы стадные животные, как бы мы чего ни хотели.

 

 

 

 

— Что тебя бесит больше всего в жизни музыканта?

— Сложно сказать, потому что я все это правда искренне люблю. Но больше всего меня бесит непредсказуемость, просто незнание, что будет завтра. Когда бахнул ковид и нас всех заперли, вдруг стало понятно, насколько ты не нужен на самом деле человечеству. Но зато проще к себе начинаешь относиться, что тоже хорошо. Ну я песни пишу. Ну и что? Это не настолько важно, что тоже здорово. Понимаешь, что творческая деятельность в первую очередь важна тебе. Но надо отдавать себе отчет в том, чтобы вообще не лезть в это все, если ты не готов к тому, что в определенный момент на фиг никому не будешь нужен. И такие моменты волнами будут идти.

Ты можешь все что хочешь делать, стараться, и ничего не сработает. А потом расслабишься — и все заработает. Там столько всего непредсказуемого. Я скорее говорю, что легче относиться ко всему надо — и к себе в первую очередь. Потому что я понимаю, что это мое призвание, я себя другим человеком не вижу. Чуть-чуть отпустить это надо, потому что отсутствие трезвости ума в этом плане многих доводит до безумия.

— Может ли существовать искусство без наблюдателя? 

— В первоначальном смысле точно может. В нем околорелигиозный аспект всегда был, еще даже до существования религий, которые мы знаем. Все это шаманство так или иначе базировалось на музыке уж точно. Вызываем дождь, танцуем, пляшем. Конечно, это трансовое состояние вызывается в первую очередь музыкой. А живопись — это же про след какой-то. «Здесь был Вася» — тоже живопись в каком-то смысле. Я не знаю, в этом ли смысл, но, безусловно, неотъемлемая часть, очень важная — это взаимодействие, искусству точно нужен диалог.

 


 

— Но если за рамки убрать религиозность, то зачем оно все? Что нам надо от искусства?

— Мне кажется, что нормальный человек без проявлений искусства жить не может. Потому что в зверей легко превратиться. Что тогда нас отличает? Либо в машины. Мы же не можем просто работать, как механизмы, и все. Людям нужна музыка, музей, театр, кино. Это острая необходимость.

— В чем?

— Если про музыку, например, говорить, то ты через другого человека можешь найти ту самую связь. Ты можешь прикоснуться на секунду к его контакту, который был в процессе созидания. И всем, наверное, этого не хватает. Тем более если ты сам не живешь творческой жизнью. Почему многие люди из менеджмента тянутся к таким хобби? Чтобы хоть как-то вздохнуть этим воздухом, это необходимо. Хоть чуть-чуть подключиться к этому каналу связи, пусть через кого-то еще.

Ты переживаешь новые чувства, которые не чувствовал, которые другой человек пережил за тебя. Но это уже твои чувства. И когда у тебя самого получается что-то такое сделать, когда ты попадаешь в слушателя. На концертах это бывает далеко не всегда, хоть и каждый концерт классный так или иначе, еще в театре тоже такое бывает. Когда поймешь, что что-то было такое, ты будешь за этим гнаться всю жизнь. Это, конечно, очевидная зависимость.

 

 

 

 

— Кроме музыки, ты сейчас занимаешься и кино, и театром. Не стоит ли за этим желание как бы замаскировать свое эстрадное прошлое?

— Я от него не отнекиваюсь больше. Первое время, когда я ушел из «Корней», назовем все-таки своим именем, у меня прям был какой-то дурацкий максимализм. Я не пел песен оттуда больше. Все, я делал другую музыку. Это было не со мной как будто. Но это глупость такая дурацкая, абсолютный идиотизм на самом деле. Потому что понятно, что в глазах людей, которые первый раз поцеловались под песню «Понимаешь», я все равно буду всегда этим кудрявым, картавым чуваком, хотя я уже сто лет не картавлю. И этот опыт мне даже не принадлежит, чтобы его отнимать.

Я спокойно к этому стал относиться достаточно недавно, надо сказать. Иногда на концертах время от времени играем некоторые песни — «Я теряю корни», например. Ну, мы их переаранжировали, сделали так, как я изначально хотел, и они офигенно сейчас звучат, народ действительно дико рад. И я стал кайфовать от этого исполнения тоже, потому что ну это же я написал, почему я себя так кастрирую, сам лишаю себя какой-то собственной части тела? Получается, речь о том, что я учусь себя принимать всю дорогу.

О том, что я нормальный чувак, я вообще только года два назад, может быть, стал думать. Что вообще-то со мной все в порядке. Что я разбираюсь в том, что я делаю в профессиональном плане. Мы так себя все гнобим всю жизнь за то, как мы думаем, какими мы должны быть в глазах других, и как мы думаем, как нас видят. А на самом деле мы сами на себя даже боимся посмотреть.

— Почему? Стыдно?

— Стыдно. Это опять же к разговору о том, как мы воспитывались. Если сейчас идет борьба поколений условная, то раньше мы делились на музыкальные лагеря. И я явно был не из этого лагеря, в котором я оказался, понимаешь? И конечно, мне было стыдно отчасти заниматься эстрадой. Что тоже, в общем, херня. К психотерапевту надо было походить тогда, просто это было не модно еще, хотя, может, я бы значительно здоровее вышел из этого уже сразу.

А так большая часть меня, какая-то субличность, вечно мне говорила, что я занимаюсь херней. С другой стороны, если бы не этот критик, я бы не шел дальше и не занимался бы тем, что мне все-таки интересно. А это уже про баланс, его достичь очень сложно. Здоровый баланс — я не знаю, вообще бывает ли он на самом деле. Потому что внутренний критик все равно нужен. Кто-то все равно тебя должен внутри немножко с говнецом смешивать. Иначе ты станешь сумасшедшим в другую сторону. Да и просто инстинкт самосохранения должен быть, чтобы ты не прыгал, когда все прыгают. Сложно ко всем этим чувакам прислушиваться, которые сидят у тебя на плечах. У меня их много.

 

 

— Была ли у тебя когда-то цель, после достижения которой ты бы понял, что все получилось? Что теперь-то все «нормально». Например, заработать миллион или дом построить.

— Нормальным ты не станешь от этого. Так в итоге можно ставить недостижимые цели. Но это тоже странно, потому что ты будешь несчастлив. Этот голод вечный у меня относится к тому, что надо скорее записать, издать, выпустить, сыграть — и потом надо снова скорее делать дальше. Но я думаю, что это еще, конечно, очень большой вопрос про внутреннюю пустоту, зияющую дыру, которая во мне точно есть. У всех она своей величины, у кого-то, может, ее нет. Но у меня это довольно большая, прожорливая дырень, которую мне нужно вечно заполнять еще чем-то, творчеством, мне надо туда все время что-то запихивать. И как только я останавливаюсь ненадолго, мне страшно становится.

— Из-за чего страшно?

— Бывает так, что, например, написал что-нибудь — и вначале эйфория эта приходит, а потом думается, что больше ты ничего не напишешь. Все, этот клапан закрыт. Поэтому каждый раз происходит чудо, когда что-то рождается. И в этом плане почему еще это так заразительно — потому что ты не перестаешь этому удивляться. Но каждый раз страшно. Как только альбом выпустил — сразу опустошение. Ну добежал до дистанции, а дальше что?

— Вот эта зияющая дыра, о которой ты говорил. Получается же, что ты заполняешь эту пустоту тем, что даешь что-то другим. Что дает тебе этот процесс?

— Я веду диалог с самим собой и с внешним миром. Он не всегда четкий, не всегда осязаемый. Язык, не всегда понятный мне самому. Потом понятно становится часто. Как Борис Гребенщиков* говорит: «Будьте осторожны с тем, что пишете. У песни есть свойство сбываться». И я с возрастом понимаю, что это действительно так. Но постоянно возникает жгучий голод, который нужно утолять. И ты его утоляешь вот таким образом. Я, может быть, не всегда себе это осознанно говорил, но элемент мазохизма тут есть. Потому что это дико кайфово. Могу точно сказать, что я поэтому зависим от музыки и от творчества. Но важно жить в балансе. Хотя как? Сам даже не знаю. Наверное, надо задаваться вопросами. Уже немало на самом деле. Не молчать хотя бы с самим собой.

— А как ты сам себя пытаешься балансировать?

— Только самообманом. У меня балансировка идет сейчас благодаря многостаночности. Несмотря на то что ты спрашиваешь, кто я в первую очередь. Я говорю: музыкант, да. Но все равно, помимо группы, я пишу музыку в спектакли, в кино, играю в театре как актер, пишу сценарии, снял фильм. И в этом плане я с ума схожу абсолютно, правда. Но при этом я не успеваю как минимум заскучать и не успеваю скатиться в какую-то пропасть. Поэтому лучше не останавливаться особо. Ну а что тогда интересного останется? В какую мглу надо будет заглянуть, чтобы стало интересно снова? Я понимаю, что это форма эскапизма и она не совсем здоровая уже.

 

 

— Что для тебя в таком случае смысл всего этого?

— Это, скорее всего, про путь домой, про какое-то возвращение. Мы всю жизнь от себя бежим, а в определенный момент начинаем пытаться к себе вернуться. Возвращение к реальности, к настоящему. Это очень интересная штука вообще, что тебя выбрасывает в этот мир, в космос, и ты набираешь кучу бактерий, вирусов, знакомств, любви, радости, слез и, все это переварив, становишься совершенно другим человеком. Потом тебе снова нужно будет плавно познакомиться с собой и найти общий язык. Хотя ты остаешься все тем же маленьким мальчиком, у которого в школе коленки на сцене дрожали. И это все тоже ты. Наверное, это про путь ко всему себе сразу. В этом смысл какой-то.

* Власти считают иноагентом.

 

Фотографии: Мария Яценко