За пять лет группа смогла захватить не только стриминги, но и души миллионов с помощью особого щемящего чувства, которое вызывает их музыка. Недавно банда выпустила новый альбом «Разучимся плакать», который показал настоящих Settlers не только слушателям, но и самим участникам коллектива.

Презентация лонгплея пройдет 22 ноября в московском клубе Base. По этому случаю «Большой Город» выяснил у вокалистки Яны Шелпаковой и гитариста Олега Судосьева, как и почему именно им удалось найти ключик к сердцу русскоговорящего человека.

 

 

 

 

— Сейчас многие группы с элементами фольклора в музыке попали под каток русскости. На артистов вешают условный кокошник и говорят: вот у нас русская музыка, русский фолк. Но в описании нового альбома говорится, что вы отошли от фолка и пришли к современному звучанию. Что такое современный фольклор? Нет ли здесь противоречия?

Яна: Противоречие большое вот в чем: например, ты говоришь про кокошник. Когда мы занимались фолком, мы как раз пропагандировали другую его сторону. Он не про кокошник, а про глубину и идентичность, важную для русского человека. Мы не отрицаем фолк. Мы его очень любим, уважаем, вдохновляемся им, и его нотки все равно присутствуют в нашей авторской музыке. Изначально нам хотелось перевернуть стереотипный взгляд на кокошники у людей: отодвинуть балалайку и частушки в сторону и показать настоящую русскую песню. Она очень глубокая и сложная — и музыкально, и по смыслу.

 

 

 

Песенный фольклор создавался не для сцены и не для эстетики, он и есть сама жизнь, какая-то бытовая история: я варю кашу и пою, укладываю ребенка и пою, работаю в поле и пою. Мы тоже живем свою жизнь, только уже современную. У нас есть своя культура, на которой мы выросли. И вот современный фолк — это песни, которые отражают нас. Мы сочиняем их своими словами, так, как слышим мир, но добавляем в них свою идентичность. Хороший пример — песня «Откуда ты?». Там остались диалектные штуки, какие-то отблески деревни, дома, где ты рос с бабушкой и дедушкой. Для меня это пример современного фолка. В песне задается важный вопрос: «Откуда ты?» Не из какого ты города, а кто ты вообще?

 

 

 

 

В какой-то момент мы почувствовали, что сами потерялись, начали искать себя. Слишком много шума вокруг, ориентиры сбились. Ведь почему людям так откликается ностальгия сейчас? Это позволяет вернуться туда, где было что-то чистое, светлое, надежное. Возможно, не самое комфортное и вылизанное, но очень душевное и важное. Хочется музыкой как-то спасать людей, как бы громко это ни звучало. Чтобы они послушали, очистились, вспомнили что-то светлое.

Олег: Здесь стоит отметить, что на самом деле у фольклора нет временной границы. Он был сто лет назад и был год назад. Это живая структура, которая вместе со временем развивается, но она не перестает быть собой. Ваши семейные привычки, словечки — все фольклор. Поэтому мы можем уйти от ортодоксального фолка в общем понимании в тот, который на данный момент к нам ближе. Вся эта ностальгия по твоей родине, от которой ты не так далеко на самом деле, она все равно существует только потому, что существует твоя идентичность. Но так как сейчас все очень быстро проносится мимо, есть возможность эту идентичность забыть.

Яна: Мы просто напоминаем, что нет ничего стыдного в том, чтобы просто любить свой дом. Я очень люблю свою родину, я на этом стою. К сожалению, всегда будет много клюквенного, пошлого. Когда жанр становится популярным, все начинают его копировать, и часто получается много посредственного, так будет всегда.

 

 

 

— В чем, по-вашему, главная фишка группы?

Олег: Мне кажется, сейчас мы как никогда сильно выражаем то, что чувствуем. Не боимся говорить о многих вещах, которые есть внутри нас.

Яна: Да, наверное, фишка в откровенности. Мы как голые выходим на сцену и все, что у нас есть, отдаем. Мне после концерта нужно минут двадцать просто посидеть. Такое ощущение, что из меня вышла вся душа, которая во мне была, и нужно время на восстановление. Но в этом и смысл.

— Как открыть этот внутренний замочек? Вам не страшно так представать перед людьми? 

Яна: Раньше было страшно. Сейчас уже нет, потому что ты видишь реакцию, чувствуешь энергообмен с людьми. На концерты приходят те, кто нас действительно любит. Ты отдаешь, тебе отдают, и в какой-то момент становится не страшно, потому что ты понимаешь, что стоишь среди своих людей, которые не осудят тебя и готовы поверить тебе.

Олег: Возвращаясь к замочку, я как раз хотел сказать, что у него есть два ключа. Один — у нас, а другой — у публики, которая готова принимать и отдавать так же, как мы. И поэтому со временем становится не страшно. 

 

 

— Как будто еще и сама сцена накладывает определенный эффект.

Яна: Я вообще очень открытый человек, а на сцене ты еще и находишься под влиянием адреналина. Иногда выходишь и уже не помнишь, что происходило. Потом смотришь видео. Бывает, что говоришь или делаешь что-то, чего заранее не планировал. У тебя нет такого?

Олег: Да, я к этому достаточно открыто отношусь. В моменте мы просто существуем внутри процесса. Как будто нет смысла оценивать происходящее потом, просто вот так потребовалось. Конечно, потом можно подумать, стоило ли так делать или говорить. Но так ли оно важно? Если все уже произошло или еще произойдет. Каждый раз невозможно заранее предугадать, что будет на сцене.

  

 

— Но у артиста все-таки есть ответственность за то, что он транслирует со сцены?

Яна: Конечно. Я считаю, что у искусства и у артиста есть определенная миссия. Мне хочется нести что-то хорошее, доброе, без пошлости, чтобы наша музыка воодушевляла людей на хорошие поступки. У нас есть и мрачная музыка, под которую можно колбаситься, но в ней нет грязи.

Олег: Мне кажется, все наши песни — про внутреннюю силу. И, естественно, с внутренней силой приходит и большая ответственность. И, конечно, надо этот момент контролировать, правда. И когда у тебя появляется эта сила, важно правильно ею распоряжаться.

 

 

— Грустные песни даются легче?

Яна: Очень сложно писать веселые песни. Я сажусь — и у меня получается только грустное. У меня, видимо, такое строение души трагичное. Хотя у меня было счастливое детство, я залюбленный ребенок. Мама как-то приходила ко мне на экзамен в училище, и она мне говорит: «Ты так хорошо поешь грустные песни. Что мы тебе сделали? Что было не так?» Я не знаю, я так просто чувствую.

 

 

 

 

— Может быть, это просто какая-то часть нашего кода? Вот эти страдания под гусли, хотя они не олицетворяют разрушительные эмоции.

Яна: В русской традиции же есть плясовые песни в миноре. И не значит, что люди страдали, чтобы страдать. В психотерапии есть такое понятие «отгоревать» — это ведь нужно, чтобы очиститься ментально. Поэтому в том числе нужна музыка — чтобы ты проревелся, но не для того, чтобы плохие эмоции ощутить, а чтобы выплеснуть наружу все плохое. Например, на концертах я говорю: «Сейчас мы споем „По камушку“, вы поплачете, но не потому, что у нас все плохо. Мы поплачем и с чистой душой пойдем дальше жить свою охренительную жизнь».

Главный тейк нашего нового альбома «Разучимся плакать» — в последней песне, где есть строка: «Насколько мне хочется жить». Она о том, что, несмотря на все события, даже самые трагичные, ты можешь чувствовать и ощущать себя живым, и даже если случилось что-то плохое, оно сделало тебя сильнее.

 

 фотографии: Settlers